Дмитрий Андреевич Соколов держал в руках фотографию, где его сыну Артёму было всего три года. Мальчик улыбался, сидя на плечах отца, а рядом стояла мать, Ирина Павловна, счастливая и молодая. Тогда никто не мог представить, во что превратится эта семья спустя двадцать пять лет.
Артём был поздним и единственным ребёнком. Дмитрий Андреевич работал инженером на заводе, зарабатывал неплохо, а Ирина Павловна с самого рождения сына посвятила себя дому. Всё, что просил маленький Артём, он получал немедленно: новую игрушку, лишнюю конфету, право не убирать за собой. Родители оправдывали себя тем, что растят единственного наследника, и не хотели, чтобы он в чём-то нуждался.
В детском саду воспитательница не раз жаловалась на мальчика — он отбирал игрушки у других детей, дрался, если что-то шло не по его воле, и никогда не признавал вины. Ирина Павловна вместо того, чтобы поговорить с сыном, каждый раз обвиняла воспитательницу в предвзятости.
В школе картина повторилась. Артём учился плохо, домашние задания делать не любил, зато рано освоил умение подделывать оценки в дневнике. Учителя махнули на него рукой ещё в средних классах — уговаривать бесполезно, а родители на собрания приходили редко и всегда защищали сына, что бы он ни натворил.
К семнадцати годам у Артёма сложилась своя компания. Его друзья — Виталий, Костя и ещё несколько парней — были очень похожи на него самого: ни один из них нигде не работал и не учился, все жили за счёт родительских денег, и дни у них состояли из бесцельного шатания по улицам, компьютерных клубов и случайных компаний.
Когда пришло время идти в армию, Артём под разными предлогами уклонился от призыва. Соседи и старые знакомые семьи начали перешёптываться: почему единственный сын Соколовых не служит, может быть, он нездоров? Дмитрий Андреевич отшучивался на вопросы, хотя внутри уже чувствовал беспокойство — если сын не служил не по здоровью, то по какой же причине?
Постепенно вещи в доме начали пропадать. Сначала Ирина Павловна заметила, что исчезли её золотые серьги — те самые, что подарил муж на десятилетие свадьбы. Она решила, что где-то их обронила, и долго искала по всей квартире, но так и не нашла. Через месяц пропал старый фотоаппарат отца, который давно уже никто не использовал, но Дмитрий Андреевич хранил его как память. Потом исчезли две иконы, доставшиеся от бабушки, потом — набор столового серебра.
Ирина Павловна начала подозревать неладное, но мысль о том, что вором может быть собственный сын, казалась ей настолько дикой, что она гнала её от себя. Она предпочитала думать, что в доме кто-то посторонний, может быть, домработница, которую они наняли полгода назад.
Дмитрий Андреевич же начал присматриваться к сыну внимательнее. Он замечал, что Артём стал худым, бледным, руки у него подрагивали, а глаза были то воспалёнными, то неестественно спокойными. Сын начал закрываться в своей комнате на долгие часы, а если отец стучал в дверь, отвечал раздражённо и грубо.
Однажды вечером, когда родители думали, что Артём спит, Дмитрий Андреевич решил зайти к сыну — хотел просто поговорить, спросить, что происходит в его жизни. Дверь была не заперта. То, что отец увидел внутри, заставило его похолодеть: сын сидел на краю кровати с шприцем в руке.
Дмитрий Андреевич тихо закрыл дверь и вышел, не сказав ни слова. Всю ночь он не спал. Утром, за завтраком, он рассказал обо всём жене. Ирина Павловна побледнела, опустила голову и после долгого молчания призналась:
— Я догадывалась… Однажды видела странные следы у него на руке. Он сказал, что упал с велосипеда.
Она заплакала, а Дмитрий Андреевич впервые почувствовал не только страх, но и злость — на себя, на жену, на то, что оба они годами закрывали глаза на очевидное.
В последующие месяцы положение только ухудшалось. Из дома исчезли уже не мелкие вещи, а действительно ценные — старинные часы, доставшиеся от деда, ноутбук отца, драгоценности матери, которые та берегла для будущей невестки. Артём перестал скрываться: он открыто рылся в шкафах, забирал деньги из кошелька отца, а если родители пытались его остановить, отвечал криком и оскорблениями.
Дмитрий Андреевич и Ирина Павловна много раз пытались поговорить с сыном по-хорошему, предлагали обратиться к врачу, к психологу, лечь в клинику. Артём в ответ либо смеялся, либо впадал в ярость, утверждая, что с ним всё в порядке и что родители сами придумывают себе проблемы.
Развязка наступила в один из осенних вечеров. Дмитрий Андреевич, доведённый до отчаяния постоянными кражами, сказал жене за ужином, что видит только один выход — продать квартиру, в которой они живут, и переехать в жильё поменьше, а разницу отложить, лишь бы сын не смог найти и вынести из дома последние ценные вещи. Он произнёс эту мысль вслух, не подумав, что Артём в этот момент был дома и слышал разговор через приоткрытую дверь.
Сын ворвался в кухню бледный от ярости.
— Вы что, с ума сошли? Какую квартиру продавать? Это и моя квартира тоже!
Дмитрий Андреевич попытался объяснить, что речь идёт только о том, чтобы сохранить остатки семейного имущества, но договорить не успел. Артём схватил его за грудки и с силой ударил. Отец, пожилой уже мужчина, упал, ударившись о край стола.
Ирина Павловна закричала и бросилась между ними, умоляя сына остановиться, не трогать отца. В ответ Артём, не помня себя, толкнул и её — так, что она едва не упала.
Дмитрий Андреевич, поднявшись с пола, с трудом держась за стену, понял, что дальше терпеть нельзя. Дрожащими руками он набрал номер полиции.
Когда приехал наряд, Артём ещё кричал и пытался доказать, что во всём виноваты родители, что это они довели его. Дмитрий Андреевич, превозмогая боль и стыд, рассказал сотрудникам всё: и про кражи, длившиеся не один год, и про уклонение от армии, и про наркотическую зависимость сына, и про то, что произошло только что — как Артём поднял руку на отца, а потом и на мать.
— Я требую, чтобы к нему были применены меры в соответствии с законом, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я больше не могу закрывать на это глаза. Может быть, это единственный способ его спасти.
Полицейские увезли Артёма для разбирательства. Ирина Павловна плакала, обнимая мужа, а тот, глядя в опустевший дверной проём, думал о фотографии трёхлетнего сына на его плечах — и о том, в какой длинный и горький путь превратились годы вседозволенности, которую они сами
, своими руками, подарили единственному ребёнку.
