Я сидела на нашей убогой кухне, уткнувшись в смартфон, и чувствовала, как внутри всё сжимается от несправедливости. Лента плыла перед глазами: яхты, Мальдивы, Дубаи, коктейли с зонтиками, богатые мускулистые самцы, будто их жизнь — это сплошной праздник. Я ставила лайки, мечтая о такой жизни. А за стеной раздался визг: «Хочу новый телефон прямо сейчас!» Это моя дочь, Кира. Ей двенадцать. Улыбаюсь. Доча вся в меня.
Свекровь и невестка
В коридоре пронёсся на самокате старший, Артём. Ему пятнадцать, и он делает вид, что вообще никого не слышит. А младший, Паша, швырнул в стену игрушечную машинку и захихикал. Я даже не подняла головы. Пусть сами разбираются. У меня и так голова кругом.
И тут в кухню вошла Раиса Обамовна. Она остановилась в проёме, вцепившись пальцами в косяк, будто ноги её уже не держали. Лицо серое, усталое, а в глазах такая обида, что даже мне на секунду стало не по себе. Но я быстро спрятала это чувство.
— Это не дом, — сказала она тихо, но так, что каждое слово звенело. — Это цирк. И я больше не хочу быть в нём зрителем.
Я пожала плечами и провела пальцем по экрану, будто искала что-то важное.
— Ну, не смотри, — буркнула я. — Кто тебя заставляет?
Раиса Обамовна шагнула ближе, голос стал громче:
— Ты не мать, ты кукушка. Ты им всё разрешаешь, чтобы они тебя не трогали. А они уже никого не боятся, даже меня. Вчера старший мне дверь в комнату не открывал, кричал: «Не твоё дело!». Ты их родила от троих предыдущих мужей. Бог меня покарал, что ты теперь жена моего сына. Стыдно сказать: он твой четвертый муж.
Артём как раз проскочил мимо, ухмыльнулся и бросил:
— А что, я должен перед вами отчитываться?
Раиса Обамовна резко повернулась к нему:
— Должен, если живёшь в моём доме! Я здесь хозяйка, а ты голодранка.
Артём фыркнул и ушёл, хлопнув дверью. Раиса Обамовна смотрела ему вслед, будто пыталась удержать себя, чтобы не закричать. Потом снова повернулась ко мне:
— Ты их распустила. Они уже не понимают, где граница.
Я наконец подняла глаза.
— А что мне, наказывать их, что ли? — сказала я спокойно. — Я не собираюсь быть злой для собственных детей. Если ты не умеешь с ними разговаривать, не надо на меня сваливать.
Раиса Обамовна побледнела, будто я её ударила.
— Не сваливать? Ты целыми днями сидишь в телефоне, пока они громят квартиру. Ты даже кастрюлю поставить не можешь!
Я встала, потянулась, будто мне было всё равно.
— Кастрюли — это не моё. У меня другие приоритеты.
Она смотрела на меня так, будто пыталась понять, что за существо перед ней.
— Приоритеты… — повторила она. — А дети? А муж?
— Муж должен зарабатывать, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Если он хочет, чтобы у нас была нормальная жизнь.
В этот момент дверь открылась, и вошёл Максим. Он был в своей старенькой куртке, уставший, с пакетом продуктов. Он сразу почувствовал напряжение, как будто воздух стал густым.
— Мама, ну хватит шуметь — тихо сказал он. — Марина просто устала, дети тоже…
Артём тут же подскочил к нему, дёрнул за рукав:
— Купи мне кроссовки, как у пацанов в школе. Моднявые говнодавы.
Максим вздохнул, посмотрел на пакет, где были роллы и устрицы, которые я обожаю.
— Сейчас не могу, — сказал он. — Потом.
Артём скривился:
— «Потом» — это никогда.
Кира подошла, встала рядом и капризно протянула:
— А мне телефон. Старый уже не тянет игры. Последний айфон хочу.
Паша хихикнул и снова швырнул машинку.
Максим посмотрел на меня, будто ждал, что я что-то скажу, остановлю их. Но я только пожала плечами:
— Все купил, что я тебе сказала? Когда ты нормально начнёшь зарабатывать? На твои копейки даже на нормальный курорт не съездить. Я на Мальдивы хочу, а не в отстойные Сочи.
Он опустил глаза.
— Для инженера неплохая зарплата, — пробормотал он. — Триста тысяч в месяц все же. Но я буду на выходных таксистом калымить.
Раиса Обамовна вдруг резко хлопнула ладонью по столу, так что чашки подпрыгнули.
— Хватит! — крикнула она. — Я эту квартиру не для того всю жизнь горбатилась, чтобы ты тут правила устанавливала, а твои дети ломали всё подряд. Или ты берёшь себя в руки, или собирай вещи. И детей своих забирай.
Я не испугалась. Наоборот, почувствовала какое-то странное удовлетворение. Наконец-то она сказала это вслух.
— Ну и выгоняйте, — сказала я спокойно. — Мне Максим квартиру снимет. Он меня любит. А дети… ну, они привыкли к этой квартире, но переживут.
Раиса Обамовна посмотрела на сына, будто хотела, чтобы он возразил мне, остановил. Но Максим опустил глаза, не зная, что сказать.
— Мамуля, не пугайся на Марину, — наконец выдавил он. — Я не безумно люблю.
Раиса Обамовна горько усмехнулась:
— Ты взрослый мужчина, а ведёшь себя как мальчик. Ты не должен оправдываться перед этой кукушкой. А эти дети… они ведь даже не твои, а ты их содержишь и терпишь их выходки.
Максим побледнел, но не стал спорить.
Вечером, когда все разошлись по комнатам, я снова достала телефон. Мой чернокожий жеребец Лумба прислал фото: он стоял на фоне яркого заката, улыбался, и в этом было столько жизни, что у меня защемило где-то под рёбрами. Я написала ему лёгкое, смешное сообщение, поставила лайк. И тут в комнату заглянул Максим. Он улыбнулся, будто хотел сделать мне приятно:
— Что-то хорошее?
Я резко закрыла экран, будто меня поймали на чём-то стыдном.
— Да так, ерунда. Просто блог какой-то.
Он не стал надоедать, только кивнул и ушёл мыть полы. А я посидела ещё немного, глядя на последнее сообщение Лумбы: «Ты моя самочка». И почувствовала, как я расцветаю.
На следующий день Раиса Обамовна нашла в мусорке пустые коробки от доставки еды. Она принесла их на кухню, бросила на стол, и коробки глухо стукнулись друг о друга.
— Ты даже кастрюлю поставить не можешь! — кричала она. — А ещё хочешь, чтобы я тебя в квартире прописала, чтобы твои дети тут навсегда остались!
Кира стояла рядом, слушала и морщилась, будто это её тоже задевало.
— Я мать троих детей, — сказала я твёрдо. — Я должна где-то жить. Ты обязана нам помочь, потому что Максим — твой сын, а мы — его семья.
Раиса Обамовна рассмеялась, но в этом смехе не было веселья.
— Помочь? Я тебе ничем не обязана. Ты сама свою жизнь устроила. И не смей тянуть моего сына в эту яму. А твои дети растут все в тебя, и скоро будут такие же наглые, как ты.
Кира вдруг топнула ногой:
— Я хочу остаться тут! Тут моя комната!
Раиса Обамовна посмотрела на неё, будто впервые увидела, и голос её стал тише:
— Тут тебе не будет лучше, если мать не хочет ничего менять.
Максим вошёл, услышал последние слова и вдруг сказал твёрдо:
— Мы съедем. Я не хочу, чтобы вы постоянно ругались. Мы снимем квартиру.
Я кивнула, будто это было само собой разумеющимся.
— Наконец-то, — сказала я. — Хоть что-то ты сделал правильно.
Мы собирали вещи. Артём пинал коробки, будто это была игра. Паша смеялся, будто переезд — это приключение. Кира ныла, что ей не дают взять всё, что она хочет. Я не останавливала их, только устало махала рукой:
— Да пусть… Всё равно это не наше.
Квартира, которую мы сняли, была убогенькой трешкой недалеко от метро, с видом на промзону. Максим ходил по комнатам и говорил:
— Прости. Я понимаю, что ты достойна жилья на Патриках или в Москва Сити, но я просто не потяну. Я инженер на заводе, а не бизнесмен.
Я смотрела на моего размазню и чувствовала, как внутри поднимается волна раздражения.
— Да, это всё, на что ты способен — сказала я с презрением.
Он остановился, посмотрел на меня, и в его глазах было столько боли, что мне почти стало стыдно. Но я подавила это чувство.
— Я стараюсь, — тихо сказал он.
Я отвернулась.
Через неделю я решила, что пора действовать. Я сидела в пустой комнате, смотрела на стену, и думала, что так дальше нельзя. И тогда я придумала.
Я дождалась вечера, когда Максим пришёл с работы, уставший, но всё ещё старающийся быть хорошим. Он сел на диван, потянулся, будто хотел обнять меня, но остановился.
— Максим, — сказала я тихо, почти шёпотом. — Я знаю, это не самое лучшее время, но я не могла тебе не сказать… Я беременна.
Он замер, потом медленно поднял глаза.
— Правда? — спросил он, будто боялся поверить.
Я опустила глаза, сделала вид, что мне страшно и стыдно.
— Да, — прошептала я. — Прости, что так…
Он вскочил, обнял меня, прижал к себе так крепко, что у меня перехватило дыхание.
— Всё будет хорошо, — повторял он. — Мы справимся. Я буду работать больше, мы купим всё, что нужно…
Я позволяла ему обнимать меня, слушала его слова и чувствовала, как внутри разливается холодное удовлетворение.
А ночью, когда он уснул, я достала телефон и написала Лумбе:
«Всё получилось. Мой рогач не подозревает, что я от тебя залетела. Думает, что я от него беременна. Теперь он будет меня содержать и думать, что это его ребёнок, а не твой. А как его мамашка копыта откинет, меня и с своей конуре пропишет».
Я отправила сообщение, откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. За стеклом медленно опускался вечер, город зажигал огни, будто пытался скрыть свою серость. Я смотрела на это и думала, что наконец-то всё идёт так, как я хочу.