— Мам, ты можешь просто выслушать? Не перебивай, ладно? Я устала. Я очень устала от того, что в этом доме моё слово ничего не весит. Ноль. Пустота. Я говорю — а вы с Серёжей переглядываетесь, и через минуту всё остаётся по-прежнему.
Алла говорила это, глядя не на мать, а в окно. За окном шел мартовский снег — мокрый, тяжёлый, липнущий к стеклу. Мать сидела за кухонным столом, поджав губы, и молчала. Это молчание было хуже любых слов. Это было молчание человека, который уверен в своей правоте настолько, что даже не считает нужным оправдываться.
Алла смотрела на мать и думала, что они живут втроём в этой квартире уже четыре года — она, мама и муж. И что за эти четыре года она ни разу не чувствовала, что это её квартира.
— Алла, ты просто устала, — наконец сказала мать, не меняя позы. — Ты всегда была впечатлительной. Прими валерьянку и ложись.
— Я не устала, мам. Я зла. Это разные вещи.
Алла подошла к столу и села напротив. Ей сорок один год, у нее свои бизнес-проекты, две торговые точки, пятнадцать человек в штате, кредиты, контракты, аренда. Она умеет держать удар. Но с матерью она всегда проигрывает, потому что мать бьет не прямо, а исподтишка — обидой, молчанием, интонацией.
— Ты злишься из-за крема? — мать подняла бровь. — Из-за жалкой баночки?
— Я злюсь не из-за крема. Я злюсь из-за того, что эта баночка — уже сотая вещь, которую ты берешь без спроса. Ты взяла мой новый крем, мам. Тот, который я купила вчера. Ты просто открыла мою коробку и унесла его в свою комнату.
— Он стоял в твоей ванной. Я подумала, ты не будешь против. Ты же всегда делишься.
— Я бы поделилась, если бы ты спросила! — Алла повысила голос, но тут же взяла себя в руки. — Дело не в креме. Дело в том, что ты не считаешь нужным спрашивать. Ты заходишь в мой шкаф, берешь мои вещи, мою косметику, мою еду из холодильника. Ты читаешь мои записи на столе. Ты однажды переложила мои документы, потому что они «мешали» тебе.
— Я наводила порядок.
— Это мой кабинет, мам! Это мои рабочие документы! Я их потом два часа искала!
Мать вздохнула с видом великомученицы.
— Алла, я не понимаю, почему ты такая нервная. У тебя всё есть. Квартира, машина, бизнес, муж. Живи и радуйся.
— У меня всё это есть, потому что я пятнадцать лет работала без отпусков и выходных. Потому что я в двадцать шесть лет открыла первый магазин на последние деньги и месяц жила на гречке. Потому что я сама вытащила нас из той дыры, в которой мы оказались после смерти отца. Я тебе это никогда не ставлю в упрёк, мам. Я просто прошу: спрашивай. Это мой дом. Мой, а не общий.
Мать посмотрела на неё так, словно Алла сказала что-то немыслимое.
— Твой дом? — переспросила мать тихо, с расстановкой. — Твой?
— Да, мой. Я его купила.
— А я, по-твоему, здесь никто?
— Ты — моя мама, которую я люблю и уважаю. Но у меня есть личные границы. И их нужно соблюдать.
Мать поднялась, держась за край стола, как старуха. Хотя ей всего шестьдесят восемь, и она вполне ещё крепкая.
— Я поняла, — сказала она ледяным тоном. — Я поняла, Алла. Я всю жизнь на тебя положила. Я тебя растила одна. Я отказывала себе во всём. А теперь я — никто в твоей квартире. Просто пенсионерка, которая мешается под ногами.
— Мам, я этого не говорила.
— Ты это имела в виду. Ты всё это имела в виду. — Мать уже выходила из кухни, обернувшись на пороге. — Знаешь что, Алла? Ты стала невыносима. У тебя появились деньги — и ты решила, что можешь указывать всем, как жить. Но со мной это не пройдёт. Я в этой семье старший человек. И я не собираюсь спрашивать разрешения у собственной дочери, как приживалка какая-нибудь.
Хлопнула дверь её комнаты.
Алла осталась сидеть на кухне. Слышно было, как из комнаты доносится приглушённый плач — мать умела плакать так, чтобы это слышали все. Чтобы все понимали, как сильно её обидели.
Вот сейчас придёт Серёжа, подумала Алла. И займёт её сторону.
Муж пришёл через час. В прихожей пахло талым снегом и сигаретами. Алла сидела в гостиной с ноутбуком, делая вид, что работает.
— Ал, ну что опять? — спросил он, вешая куртку. — Мне мама позвонила, вся в слезах. Что ты ей сказала?
— Я сказала ей, чтобы она не брала мои вещи без спроса.
— И из-за этого такой скандал?
— Да, Серёжа. Из-за этого. — Алла закрыла ноутбук и подняла на него глаза. — Она взяла мой новый крем. Не спросив. Унесла к себе. Это уже не первый, не десятый и даже не двадцатый раз. Я устала.
— Ну, крем… — Сергей поморщился. — Это же не повод ссориться с матерью.
— А что, по-твоему, повод? Она перекладывает мои документы. Она раздает мои продукты соседям. Она влезает в мои разговоры по телефону. Что ещё должно случиться, чтобы ты признал, что это ненормально?
— Алла, ну пойми, она же пожилой человек. Она всю жизнь привыкла быть хозяйкой. Ей тяжело перестраиваться.
— Серёж, она живёт здесь четыре года. Четыре. Года. Это уже не «перестраиваться». Это просто нежелание уважать меня.
Сергей подошёл к дивану, сел рядом. Взял её за руку. Рука у него была тёплая, своя, родная. Она всегда любила это ощущение. Но сейчас её передёрнуло.
— Ну послушай, — начал он примирительно. — Ну чего ты на неё взъелась? Ну правда, из-за крема какого-то. Она же не со зла. Она просто не понимает, что тебе неприятно. У них другое поколение, другие привычки. Им нужно время.
— А мне не нужно? Мне, по-твоему, не тяжело? Я работаю по десять часов в сутки, я прихожу домой и хочу хотя бы час побыть в тишине. Вместо этого я нахожу свою мать в своих вещах, а потом выслушиваю, какая я плохая дочь. И ты, мой муж, вместо того чтобы поддержать меня, говоришь «потерпи». Ты всегда говоришь «потерпи».
Сергей убрал руку.
— Ну а что ты хочешь? Чтобы я поссорился с твоей матерью? Это твоя мама, не моя. Разбирайтесь сами.
— Она живёт с нами, Серёж. Значит, это наша общая проблема.
— Это ты привела её к нам жить, — сказал он тихо. И от этих слов повеяло таким холодом, что Алла на секунду задохнулась.
— Ты сейчас серьёзно? — спросила она.
— Просто констатирую факт. Ты хотела, чтобы твоя мама жила с нами. Ты это решила. А теперь ты недовольна, что она ведёт себя как хозяйка. Ну так она и есть хозяйка. По натуре.
Алла встала. Прошла к окну. За окном снегопад усиливался, белые хлопья падали на чёрные ветви деревьев. Март, подумала Алла. Скоро весна. Наверное.
— Она не хозяйка, — сказала Алла, не оборачиваясь. — Хозяйка здесь я. И это, Серёжа, не обсуждается.
— Ну да, — усмехнулся муж. — Ты же у нас успешная бизнес-леди. Ты же всё сама. Квартира твоя, машина твоя, деньги твои. А мы с мамой — приживалы. Я правильно понимаю?
Алла резко обернулась.
— Ты сейчас серьёзно?! — крикнула она. — Ты сейчас серьёзно мне это говоришь?!
— А что, не так? — Сергей смотрел на неё с нехорошим прищуром. — Ты всё время это подчёркиваешь. Что квартира твоя, что бизнес твой, что ты всего добилась сама. А я кто? Муж при жене? Я же не могу купить тебе такую квартиру. Я же обычный менеджер. Средняя зарплата, средние возможности. Так что ты мне хочешь предъявить? Что я мало зарабатываю?
— Я хочу, чтобы ты был на моей стороне! — Алла сорвалась на крик. — Хоть раз! Хоть раз в жизни! Просто встал рядом и сказал: «Мама, Алла права». Всё! Больше ничего!
— Я не хочу выбирать между тобой и твоей мамой.
— А я хочу, чтобы ты выбрал меня! Ты мой муж! Ты должен!
— Никому я ничего не должен, — отрезал Сергей. — И не смей на меня орать.
Он встал и вышел из комнаты. Через минуту Алла услышала, как в спальне включился телевизор — громко, демонстративно. Так всегда. Если Сергей не хотел разговаривать, он включал телевизор на полную громкость, и спорить с ним было невозможно.
Алла села обратно на диван. Посидела, глядя в одну точку. Потом откинула плед и ушла в свой кабинет — маленькую комнату, которую она оборудовала под офис, потому что иногда нужно было работать из дома. Там было тихо. Мать и Сергей туда не заходили — мать боялась компьютера, а Сергею было всё равно.
Она включила ноутбук. Открыла список дел. Завтра предстояло много всего: встреча с поставщиком, согласование новой закупки, просмотр отчётов по второй точке. Мысли возвращались к разговору. Алла пыталась вспомнить, когда в последний раз Сергей говорил ей «ты права».
Не вспомнила.
Всё началось не сегодня. И даже не год назад. Всё началось очень давно — настолько давно, что Алла сама не замечала, как копилась эта усталость.
Они познакомились с Сергеем, когда ей было тридцать четыре. Он пришёл устраиваться на работу в компанию, где Алла к тому времени уже была коммерческим директором. Обычный менеджер по продажам. Симпатичный, с хорошим чувством юмора. Он не зарабатывал много, но Аллу это не смущало — у неё к тому времени были свои деньги, своя квартира в ипотеке, своя машина. Она не искала богатого мужа. Она искала человека, с которым будет тепло.
Сергей оказался именно таким. Тёплым. Он умел слушать, умел обнимать, умел варить глинтвейн зимними вечерами. Он не комплексовал из-за того, что она зарабатывает больше. По крайней мере, так казалось сначала.
А потом, со временем, Алла начала замечать, что её доход — это проблема. Не для неё. Для Сергея. Для его самооценки. Он никогда не говорил этого прямо, но в его шутках всё чаще проскальзывало что-то похожее на укол. «Ты у нас деловая колбаса», «Тебе легко — у тебя бабло», «Купи себе ещё одну сумку».
Она пыталась шутить в ответ. Пыталась не обращать внимания. Потом начала замечать, что Сергей стал отдаляться. Он больше не спрашивал, как у неё дела на работе. Не радовался её успехам. Когда Алла открыла вторую торговую точку и позвала его на открытие, он не пришёл — сказал, что у него тренировка.
А потом появилась мать.
Мать после смерти отца жила одна в старой квартире. Когда у неё начались проблемы с давлением и она перестала справляться, Алла предложила ей переехать к ним. Сергей тогда не возражал — сказал: «Ну, втроём веселее». Алла тогда даже обрадовалась, что он так легко согласился. Она не понимала тогда, что это будет значить.
Мать переехала со всеми своими вещами: старой мебелью, огромным количеством посуды, коробками с «нужным». Квартира мгновенно превратилась в склад. Мать любила чистоту, но её понимание чистоты сводилось к бесконечной уборке, которая раздражала Аллу. Мать перемывала полы по три раза в день, перевешивала занавески, переставляла вещи.
И — она комментировала. Всё. Постоянно.
«Алла, ты ешь слишком быстро». «Алла, у тебя блузка мятая». «Алла, ты работаешь слишком много». «Алла, твой муж опять голодный, а тебя дома нет».
Сначала Алла отмахивалась. Потом начала уставать. Потом — всё чаще уходить на работу раньше и приходить позже. Ей некуда было деться от этого фонового недовольства, от этого постоянного «ты не так живёшь».
Сергей же, наоборот, стал ближе с тёщей. Они пили вместе чай по вечерам, обсуждали, как тяжело с такой успешной женщиной. Алла слышала обрывки разговоров. Мать называла её «наша бизнес-вумен» — с такой интонацией, словно это было ругательство.
— Она ж не отдыхает совсем, — говорил Сергей тёще. — Всё ей надо. Всё мало.
— В отца она такая, — кивала мать. — Тот тоже всё деньги зарабатывал. А жизни не видел.
Алла слушала и молчала. Она не знала, что ответить. Потому что на самом деле она просто много работала. Потому что ей нравилось, что она может позволить себе любые продукты, хорошие вещи, поездки. Потому что она тащила на себе всё: квартплату, продукты, коммуналку, страховку на машину, подарки на праздники. Потому что Сергей отдавал ей треть зарплаты на «хозяйство», но этих денег не хватало даже на то, чтобы покрыть четверть расходов.
— Я не жалуюсь, — говорила Алла себе. — Мне не тяжело.
Но это было неправдой. Ей было тяжело. Ей было тяжело возвращаться домой, где её не ждали, а ждали только её денег. Ей было тяжело выслушивать, как ей повезло, какая она «пробивная», как хорошо, когда у тебя «есть хватка». Ей было тяжело видеть, как мать и муж сближаются против неё.
И вот теперь этот крем.
Алла знала, что дело не в креме. В креме никогда дело не было. Но почему-то именно сегодня она почувствовала, что больше не может.
На следующий день был скандал. Такой, какого у них ещё не было.
Мать утром демонстративно не вышла из комнаты. Сергей, собираясь на работу, не разговаривал с Аллой. Когда он уже стоял в прихожей, завязывая шнурки, Алла вышла к нему.
— Серёж, нам надо поговорить.
— Мне некогда, — буркнул он, не поднимая головы. — Вечером поговорим.
— Нет. Сейчас. Я устала от этого.
— От чего?! — он поднял на неё глаза, и она увидела в них уже не усталость, а раздражение. Холодное, глухое раздражение, которое копилось давно. — От чего, Алла? От мамы? От меня?
— От того, что я всё время одна. Понимаешь? Одна. Я варюсь в этом всём одна. Ты и мама — вы всегда вместе. Вы всегда решаете, что я делаю не так. А я должна оправдываться и защищаться.
— Я никогда не говорил, что ты делаешь что-то не так.
— Ты никогда не говорил, что я делаю что-то ТАК. Это тоже самое, Серёжа. Это тоже самое.
Сергей выпрямился.
— Знаешь, что я скажу, Алла? Ты стала невыносимой. Ты стала помешанной на своих границах, на своих деньгах, на своей независимости. Ты уже не женщина. Ты мужик в юбке. С тобой невозможно просто поговорить по-человечески.
Алла замерла. Она не была готова к такому. Нет, она знала, что Сергей умеет быть колючим, но такой прямоты не ожидала.
— Что ты сказал?
— То, что слышала. Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я не чувствую, что я — ноль в этой семье? Ты зарабатываешь в пять раз больше меня. Ты решила, что твоя мать будет жить с нами. Ты решаешь, куда ехать в отпуск, что покупать в дом, как общаться с родственниками. А я что? Я просто приложение. Приложение к твоей успешной жизни.
— Ты — мой муж, — сказала Алла, и голос её дрогнул. — Ты был им всё это время.
— Да? И что с того? Это такая привилегия — быть мужем Аллы Вячеславовны? Ходить и чувствовать себя вторым сортом в собственном доме? Дом-то, между прочим, тоже не мой. Это твоя квартира. И мамина, наверное, тоже. А я тут, получается, гость.
— Квартира наша. И не смей так говорить.
— Ну да, наша. — Сергей усмехнулся. — Только в любом споре ты всегда говоришь: «Это мой дом, я купила его». Так что, Алла, не надо. Не надо этого лицемерия.
Он взял куртку, рванул на себя дверь.
— И не жди меня вечером. Переночую у Паши. Мне надо отойти от всего этого.
Дверь захлопнулась.
Алла стояла в прихожей, глядя на закрытую дверь. В квартире стояла тишина. Та самая, особенная тишина, когда за стеной мать замерла, прислушиваясь.
Потом скрипнула дверь материнской комнаты. Мать вышла — в халате, с лицом, на котором было написано «я же говорила».
— Ну что? — спросила она негромко. — Довольна?
— Мама, пожалуйста, не начинай.
— Довольна, да? Домашнее спокойствие тебе важнее семьи. Всегда было.
Алла повернулась к ней.
— Мам, ты хоть понимаешь, что происходит? Мой брак рушится. А ты стоишь и злорадствуешь.
— Я не злорадствую. Я предупреждала. Говорила: не будь такой жёсткой. Не пили его по мелочам. Не показывай ему, что он ничего не стоит. Вот он и не выдержал.
— Я никогда не показывала ему, что он «ничего не стоит»! Никогда! Это он сам себя так чувствует, а я должна быть виновата?!
— А ты, конечно, ни в чём не виновата! — Мать повысила голос. — Ты у нас всегда святая! Ты у нас всегда права! А остальные — недоумки, которые не дотягивают до твоего уровня!
— Мама!!! — закричала Алла. — Замолчи!!! Замолчи, слышишь!!!
Она почувствовала, что у неё трясутся руки. Такого с ней не было уже много лет. Последний раз — когда умер отец и ей пришлось разбираться с его долгами, а мать лежала в депрессии и отказывалась вставать с кровати. Тогда Алла держалась. Тогда у неё не было времени на истерики.
А сейчас — накрыло. Накрыло так, что потемнело в глазах.
— Ты всю жизнь была неблагодарной, — сказала мать, чеканя слова. — Вся в отца. Тот тоже считал, что деньги решают всё. А людей не видел.
— Всё, мам, хватит. — Алла подняла руки, словно сдаваясь. — Хватит. Я уезжаю.
— Куда?
— Не знаю. К Тане. В отель. Какая разница.
— Давай, убегай. У тебя всегда так — чуть что, сразу убегать. — Мать отвернулась и пошла на кухню. — Только не забудь, что у тебя завтра встреча с поставщиком. Бизнес-леди.
Алла стояла посреди коридора. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Было только понимание — такое же ясное и холодное, как мартовское небо за окном.
Она развернулась, ушла в спальню, бросила в сумку вещи. Потом вышла из квартиры и поехала к Тане.
Таня жила на другом конце города, в маленькой, но уютной двушке. Она была подругой Аллы ещё с института — тихая, спокойная, с мягким голосом и удивительной способностью слушать не перебивая. Таня всегда была на стороне Аллы, но при этом умудрялась не осуждать и Сергея.
— Проходи, — сказала она, открыв дверь. — Я сделала тебе чай.
— Как ты узнала, что я еду? — Алла сняла куртку, бросила сумку у порога.
— Позвонила бы, если бы не ехала. А раз молчала — значит, едешь.
Она провела Аллу на кухню, усадила за стол, налила чаю. Алла взяла кружку обеими руками. Пальцы всё ещё дрожали.
— Мне кажется, всё кончено, Тань. Всё.
— Что случилось?
— Всё. Не знаю, с чего начать. Мы поругались с мамой вчера. Потом поругались с Сергеем сегодня. Потом мама сказала, что я неблагодарная. А Сергей сказал, что я мужик в юбке.
Таня не удивилась.
— Это он зря, — спокойно сказала она. — Ты не мужик. Ты просто очень устала.
— Тань, я не понимаю. Я не понимаю, что я делаю не так. Я купила квартиру. Я сделала ремонт. Я плачу за всё. Я стараюсь, чтобы у них всё было. А они оба ведут себя так, будто я их враг.
— А что они говорят, когда ты им это объясняешь?
— Они не слушают. Они перебивают. Они сразу переходят на обвинения. Как будто у них заготовлен сценарий: что бы я ни сказала, виновата всё равно я.
Таня помолчала, помешивая сахар в своей чашке.
— Ты знаешь, что мне однажды сказала твоя мама?
— Что?
— Это было на дне рождения, у тебя на даче. Она отвела меня в сторону и говорит: «Таня, вы с Аллой дружите, скажи ей, чтобы не задавалась сильно. А то люди не любят, когда кто-то слишком много из себя строит».
Алла опустила глаза.
— Я не задаюсь.
— Ты и не задаёшься. Но для твоей мамы то, что ты успешна, — неудобно. Она всю жизнь была «простой женщиной». А ты — другая. Ты выросла в ту, кем она не смогла стать. И она тебе этого не прощает.
— Это же ужасно, Тань. Это же ужасно — не прощать собственной дочери то, что она чего-то добилась.
— Ужасно. Но так бывает. И с Сергеем, кстати, та же история. Он не может тебе простить, что ты его сильнее. Просто потому, что не готов к этому. Многие мужчины не готовы.
Алла откинулась на спинку стула.
— И что мне делать?
— Ты сама знаешь. Просто боишься себе в этом признаться.
Алла закрыла глаза. Таня была права. Она знала.
Она провела у Тани три дня. За это время Сергей звонил несколько раз — то спрашивал, когда она вернётся, то просил «не рубить сгоряча», то обвинял, что она бросила семью. Мать не звонила вообще. Только один раз передала через Сергея, что ей одиноко, но она, конечно, потерпит.
— Она всегда умела потерпеть, — сказала Алла Тане.
На третий день Алла вернулась. В квартире пахло чем-то чужим. Мать переставила цветы на подоконнике, перевесила полотенце в ванной, положила на диван новые подушки. Алла огляделась.
Всё было не так. Всё было не её.
Сергей пришёл вечером. Он был какой-то притихший, виноватый. Сел напротив Аллы в гостиной, сложил руки на коленях.
— Ну что, — сказал он. — Поговорим?
— Давай.
— Алла, я был неправ. Понимаешь? Я наговорил тебе гадостей. Я не хотел. Просто сорвался.
— Ты сорвался — и сказал то, что думаешь. Так бывает.
— Нет. — Он покачал головой. — Я не это думаю. Я люблю тебя. Просто… мама твоя. Она постоянно накручивает. Она говорит, что ты меня не уважаешь, что ты считаешь меня альфонсом. Я и сам не заметил, как начал сомневаться.
— Серёж, это не мама. Это ты. Ты сомневаешься, потому что сам в себе не уверен. А мама просто даёт тебе оправдание.
— Может быть. — Он вздохнул, потирая переносицу. — Но я хочу исправить. Я готов ходить к психологу, если нужно. Я готов работать над собой.
Алла молчала.
— Алла, я понимаю, что натворил. Но дай мне шанс. Мы же столько лет вместе.
— Серёж, — сказала Алла, и голос её был спокоен, как никогда. — Я не верю, что ты изменишься. Потому что ты уже дважды обещал. И оба раза всё возвращалось. А я больше не хочу ждать.
— Алла…
— Подожди. Дослушай. Я тебя не виню. То есть виню, но не только тебя. Я виню себя. За то, что позволяла. За то, что молчала. За то, что думала, будто моя любовь всё вытерпит. Но это не так.
Она сделала паузу. Сергей смотрел на неё с надеждой, смешанной со страхом.
— Я подаю на развод, — сказала Алла.
Сергей побледнел.
— Ты не серьёзно.
— Серьёзно.
— Алла, не надо. Ну пожалуйста. Мама… Мама будет в отчаянии.
— Мама? — Алла грустно улыбнулась. — Ты сейчас опять думаешь о маме. Не обо мне. Не о нас. О маме.
— Я просто… Она же старенькая. Она переживает.
— Ты всегда будешь выбирать её, Серёж. Всегда. Не потому что она права. А потому что это твоя мать. И я не смогу с этим жить. Я не хочу делить тебя с ней. Не хочу.
Сергей встал, прошёлся по комнате. Его лицо исказилось.
— Ты эгоистка, — сказал он вдруг. — Ты просто не умеешь уступать. Ты всегда всё делаешь по-своему. Вот и сейчас — придумала развод, чтобы наказать меня. Чтобы наказать маму. Чтобы доказать, какая ты сильная и независимая.
— Нет, Серёж. Я просто устала.
— Все устали! Все! Думаешь, мне легко?! Думаешь, мне легко жить с женщиной, которая одним взглядом показывает, что я — никто?!
— Я никогда…
— Да! Ты! Ты показываешь! Всем своим видом! Своими деньгами! Своими разговорами о работе! Я ненавижу твою работу! Ненавижу! Потому что из-за неё я всегда буду для тебя вторым номером!
Он кричал. Алла смотрела на него, и впервые за много лет ей не было страшно. Не было больно. Было только спокойно.
— Вот видишь, — сказала она тихо. — Ты и сам не знаешь, чего хочешь. Ты хочешь, чтобы я была успешной, но не очень. Чтобы у меня были деньги, но не больше твоих. Чтобы я была хозяйкой, но слушалась твою маму. Так не бывает, Серёж. Не бывает.
Он замолчал, опустив голову.
— Уходи, — сказала Алла. — Я соберу твои вещи завтра.
— Алла…
— Уходи. Пожалуйста.
Он постоял ещё минуту, глядя на неё. Потом повернулся и вышел из комнаты.
Алла слышала, как он одевается в прихожей, как застёгивает куртку. Как хлопает входная дверь.
Из комнаты вышла мать.
— Я всё слышала, — сказала она.
— Я знаю.
— Ты совершаешь ошибку.
— Может быть. Но это моя ошибка.
— Он тебя любит.
— Любит, но не уважает. А это не любовь, мам.
Мать покачала головой.
— Ты всегда была сложной. Всегда. Ещё в детстве — если что не по-твоему, сразу скандал. Вот и сейчас — не сдержалась, всё разрушила.
Алла поднялась.
— Мам, ты сейчас тоже всё слышала. Ты слышала, что он сказал. Что я для него враг. Что он ненавидит мою работу. Что он не может со мной жить. И всё равно ты его защищаешь.
— Я не защищаю. Я просто хочу, чтобы у тебя была семья.
— Семья — это не тогда, когда терпят. Семья — это когда поддерживают.
Она ушла в спальню. Мать осталась стоять в гостиной.
Через несколько дней Алла подала на развод. Сергей тянул, уговаривал, просил «попробовать ещё раз». Но Алла уже не слышала. Она прошла через это как через затяжную болезнь — с температурой, с бредом, с бессонными ночами. Но вышла с другой стороны.
Развелись через два месяца. Сергей съехал. Мать осталась жить у Аллы — деваться ей было некуда, да Алла и не выгоняла. Просто они теперь почти не разговаривали. Каждая жила своей жизнью.
Таня часто приезжала. Однажды, сидя на кухне с Аллой, сказала:
— А знаешь, что мне Денис рассказал? Он видел Сергея на прошлой неделе. Сергей ему сказал: «Я думал, она поживёт одна и передумает. А она не передумала».
— Не передумала, — подтвердила Алла.
— Он так и не понял, из-за чего всё было, — вздохнула Таня.
— Из-за матери, — сказала Алла. — Из-за его неспособности встать на мою сторону. Из-за того, что я всегда была одна.
— А мама?
— А мама… — Алла помолчала. — Мама считает, что я сломала жизнь. Ей и себе. Что я слишком гордая.
— А ты?
— А я считаю, что я наконец-то свободна.
Прошло несколько месяцев. Алла по-прежнему много работала. Вечерами возвращалась в свою квартиру, где мать сидела у телевизора и делала вид, что всё в порядке. Иногда они перекидывались парой слов — о погоде, о продуктах, о том, что нужно оплатить коммуналку. Это была не жизнь, а существование. Но Алла уже не ждала от матери понимания.
Она сменила замки — на случай, если Сергей захочет вернуться со своими ключами. Переклеила обои в спальне, чтобы не видеть следов его вещей. Купила новые шторы.
Однажды вечером, стоя на кухне, она заваривала себе чай и думала о том, что сегодня была встреча с поставщиком. Встреча прошла хорошо. Она подписала контракт. Новая точка скоро откроется.
Мать вошла на кухню, села за стол.
— Алла, — сказала она негромко. — Можно я возьму зелёный чай? У тебя в шкафу.
Алла обернулась.
— Конечно. Бери.
Мать кивнула, встала, открыла шкаф, достала коробку.
— Спасибо, — сказала мать.
Это было такое маленькое, такое крошечное слово. Но Алла вдруг почувствовала, как что-то отпускает внутри. Впервые за долгие месяцы.
— Пожалуйста, — ответила Алла.
И отвернулась к окну, где за стеклом уже зеленели деревья.
Она поняла, что причиной развода стал вовсе не тот случай. Он лишь показал правду, которую она слишком долго не хотела замечать.