Наша квартира — двушка на Валуйской, не дворец, но зато своё. Бабушка Шура оставила мне её три года назад — переписала на меня, пока была жива. Я работаю бухгалтером на заводе строительных смесей. Сто тридцать штук на руки, белый оклад. Что такое быть бухгалтером на заводе — это когда у тебя в голове одновременно касса, материалы, наряды, налоги, зарплата, больничные, отпуска. И всё крутится, и если остановишься на секунду — что-то посыплется. Но я справляюсь. Двадцать восемь лет, четвёртый год тут, начальник ценит. В Москве бухгалтеры получают и двести, но там и конторы другие — стеклянные офисы, кофе в автомате, бизнес-ланчи. У меня завод. Цеха, пыль на подоконнике. Но стабильно, и люди нормальные.
Невестка и свекровь
Максим, мой муж, бригадир на стройке, монолит и отделка. С шестнадцати лет на стройке — подсобником, потом каменщиком, потом бригадиром. Восемь лет — и своя бригада. День рваный: то с шести утра, то в ночь. Но он сам спокойный. Это в нём главное — спокойный. Не орёт, не психует, не ноет. Руки золотые — всю электрику в нашей квартире сам перетянул, трубы поменял, розетки выставил. Курить бросил в прошлом году, просто взял и бросил. Пиво — по пятницам, да и то не каждую неделю.
Живём нормально. Не шикуем, но и не экономим. В «Ашане» берём что надо. Раз в месяц — ресторан, «Шато», там стейки нормальные. Кино по выходным. Отпуск в августе — две недели, в этом году были в Туапсе, сняли квартиру у моря. Максиму ботинки за двенадцать — без вопросов. Мне — крем, книга, куртка весенняя, тоже без вопросов. Машина — подержанный Мерс, но зато не китаец.
Готовлю я нормально. Пасту шикарно умею делать, запечённую курицу обожаю, котлеты, борщ по маминому рецепту, жаркое в горшочках, рыбу в фольге. Не ресторан, но вкусно — Максим добавки просит всегда. Жалуется только на лук. Не любит, а я кладу везде. В борщ — обязательно, в котлеты — потёрла, в жаркое — целую головку. Он говорит: «Валь, ты бы ещё десерт луком приправила». А я: «Подожди, идея». Смеёмся. Нормально живём. Ссоримся из-за тарелки, из-то кто идёт за посылкой, из-за пульта. Но без драмы. Вообщем, просто живём.
В четверг вечером я сидела на кухне с компьютером, сводила табель. Чай остыл, за окном темно, Максим на объекте — должен к десяти придти. И тут вдруг он позвонил.
— Валюх, мать звонила. Хочет приехать.
Я оторвалась от экрана.
— На сколько?
— Не знаю. Сказала — погостить.
— Погостить — это два дня. Или три. Максим, три — максимум.
— Слышу, слышу. Я ей скажу.
— Нет. Я сама скажу. Завтра.
Повесила трубку. Смотрю на табель — цифры поплыли. Три года мы женаты. За эти три года Алевтина Николаевна к нам ни разу не приехала. Звонила — да. Раз в неделю, иногда реже. Каждый раз одно и то же: «Максик, ты ешь нормально? Максик, ты одеваешься тепло? Максик, а Валюша дома?» — и голос такой, будто я не жена, а так, приживалка. К Максиму раньше приезжала — он рассказывал — могла нагрянуть на стройку, привезти банку огурцов и сидеть в бытовке с чифирем и беломором, пока он работает. Но к нам — ни разу.
А теперь — погостить. Я сразу поняла, что ничего хорошего ждать не стоит. Просто почувствовала.
Утром позвонила ей с работы.
— Алевтина Николаевна, здравствуйте. Максим сказал, вы хотите приехать.
— Ну наконец-то! — голос громкий, радостный. — А то я уже думала, вы меня и в расчёт не берёте. Месяц назад в Москву собиралась — ни одного звоночка!
— Мы всегда рады. Давайте договоримся. Приезжайте. Только квартира маленькая, спальня одна, спать придётся на диване раскладном.
— Я что, на диване буду спать? У собственного сына?
Закрыла глаза. Досчитала до трёх.
— Алевтина Николаевна, это единственный вариант. Кровать одна, вторую ставить некуда. Диван хороший, ортопедический. Я сама на нём спала, когда ремонт был.
— Ну ладно, ладно. Я ненадолго. На недельку, может, на две.
Две недели. Челюсть свело.
— Давайте начнём с недели. Потом посмотрим.
— Ну, как пойдёт. Я же не помеха. Я только готовить буду, убирать, поможете мне, и всё.
Положила трубку. Стою, смотрю на стенд с нарядами. «Помогу». «Готовить буду». Как будто тут кто-то просил.
Суббота, полдень. Я с утра убралась — пропылесосила, протёрла пол, постелила на диван свежее, полотенце положила. Максим съездил за продуктами — мясо, овощи, фрукты, печенье, конфеты. Ждём. Я в новой блузке — зачем, не знаю, вроде как уважение. Максим в чистой рубашке.
В двенадцать у подъезда — такси. Маленькая женщина в тёмной куртке, два чемодана, сумка зелёная, из которой торчат стебли, и пакет, где что-то стучит.
Максим побежал вниз. Я осталась у двери.
— Ну здравствуйте, здравствуйте! Вот и я! — Алевтина Николаевна вошла, скинула ботинки и сразу пошла по квартире. Не раздевшись, не умывшись — пошла. — О, тесновато у вас. Но ничего, чистенько. Это что, балкон? Маленький какой. А шторы кто выбирал? Серые? Мрачные. У нас в деревне такие только в сарае вешают.
— Мне нравятся серые, — говорю.
— Ну кому что нравится. — Она в ванную заглянула. — А стиралка где? А, вот. А ванна чугунная? Ну, ладно. — Потом на кухню. — А плита газовая? Я на газе не готовлю. У меня электрическая. Максик, ты помнишь мои блинчики? На газе так не получится.
Максим стоял с чемоданами и смотрел на меня. Я на него. Он пожал плечами. Промолчали оба.
Чемоданы в коридоре — ни в спальне, ни в гостиной не поместились бы. Показала, где что: полотенце на крючке, мыло в блюдце, диван раскладывается вот так, одеяло в шкафу. Она кивала, но не слушала. Я видела — она уже кухню осмотрела, холодильник открыла, в шкафчики заглянула. Пока я про полотенце рассказывала, она уже знала, какие у нас кастрюли и сколько стоит колбаса.
Зелёная сумка — рассада. Помидоры, перцы. В пакете — банки. Три стеклянные, пустые, с крышками.
— А это куда? — она подняла банки.
— Не знаю. Зачем они вам?
— На заготовки. Я тебе покажу, как огурцы солить.
Приготовила ужин. Запечённая курица с травами, картошка дольками, салат из свежей капусты с морковкой. Наш обычный набор — так едим три раза в неделю. Максим любит, я умею. Поставила курицу мариноваться с часу, картошку почистила, салат нарезала.
Алевтина Николаевна сидела на кухне и смотрела. Просто сидела и смотрела, как я готовлю. Молча. Потом не выдержала.
— А ты масло подсолнечное или оливковое?
— Подсолнечное.
— Оливковое лучше. В нём витамины.
— В подсолнечном тоже витамины. И курица нормально пропечётся.
— Ну, смотри.
Поставила всё на стол. Курица золотая, картошка с корочкой, салат хрустит. Максим потянулся за вилкой — и тут началось.
Алевтина Николаевна села, понюхала, ковырнула вилкой.
— Это что, курица?
— Да. С травами, в духовке.
— А где подлива? Максик любит с подливой. Я всегда делала — прованские травы, томатная паста, лук пассерованный, и вот тебе подлива. А это что? Сухое мясо.
— Мясо не сухое, — сказал Максим, жуя. — Нормально. Вкусно.
— Ну ты-то что понимаешь, ты привык. — Она вилку отложила, будто курица её обидела. — А картошку зачем целую запекать? Её жарить надо. Или пюре. Кто целую картошку ест?
— Мы едим, — я улыбнулась. — Каждый раз по-разному готовлю.
— Ну, — она подцепила кусок, пожевала, — съедобно. Но не более.
Промолчала. Психовать на пустом месте — потом жалеть будешь. Стала есть. Максим всё доел, мне подмигнул. Я чуть улыбнулась.
Алевтина Николаевна не доела. Оставила половину, сказала, что не голодная. Через полчаса пошла на кухню и сделала себе бутерброд с варёным салом и клубничным повидлом. Своими, деревенскими, которые в чемодане привезла. Я видела. Ничего не сказала.
Утро воскресенья. Вышла из спальни в тапках, голова растрёпанная, не проснулась. Зашла на кухню — и остановилась.
Кухня была чужая.
Кастрюли, которые стояли на нижней полке — я невысокая, тянуться вверх не люблю — переехали наверх. Сковородки висели там, где раньше сушилка для чашек. Чашки — на подоконнике, в ряд. Рассада — три стакана на столе, заняли половину. Полотенце кухонное — не наше, а её, вафельное, с вышивкой — на крючке. Моё куда-то делось.
Стою и смотрю. Как человек, который вернулся домой и обнаружил, что стены перекрасили.
— Алевтина Николаевна, а это что?
— Я тут немного порядок навела, как мне удобно. — Она у плиты, что-то жарила. — У тебя такой мусорник на полках был, я не могу готовить, когда бардак. Всё правильно разложила: тяжёлое вниз, лёгкое наверх. И соль к плите, у тебя она стояла в углу, неудобно.
— У меня всё стояло так, как удобно мне. Я каждый день готовлю. Я знаю, где что.
— Ну вот, а теперь мне удобно. Иди, умойся, яичница скоро будет.
Яичница с салом и огурцами. Восемь утра. Посмотрела на неё, на яичницу, на чашки на подоконнике — и пошла умываться.
За завтраком — ели её яичницу, голодная была, не стала отказываться — она начала.
— А вообще, Валюша, я тут холодильник посмотрела.
Подняла глаза.
— И что?
— У тебя там что? Йогурты, сыр в пластике, колбаса нарезная… Это не еда, Валюша. Это магазинное. Надо самой делать. Творог, сметана, блины, сырники…
— Я работаю полный день. Нет времени творог делать.
— Ну я тоже работала, и все дома делала. Встала пораньше — и сделала. Ещё и десяток коров каждый день перед работой доила.
— Алевтина Николаевна, сейчас разные времена.
— Ну-но. — Она махнула рукой. — Времена. А женшины в деревне и работают, и готовят, и хозяйство держат. И ничего. Это ты просто не привыкла. Если бы каждый день готовила, как надо, и время бы нашлось.
— Я каждый день готовю.
— Ну, это ты готовкой называешь. А я нет.
Встала из-за стола. Поставила тарелку в раковину. Вышла. Сердце колотится, руки дрожат. Не от злости — от бессилия. Приходишь домой, в свой дом, и тебя учат жить. Двадцать восемь лет, сама зарабатываешь, сама платишь, всё сама — и приходит человек, который здесь даже не живёт, и объясняет, что ты всё делаешь не так.
Максим спал — ночь была, с объекта в четыре пришёл. Будить не стала. Легла рядом, уткнулась в подушку. Полежала. Потом встала, оделась, поехала в магазин. Просто вышла, подышала. Купила хлеб, молоко, яблоки. Походила по улицам. Вернулась через час. На кухне прибрано — свекровью, по её правилам. Ничего трогать не стала. Один день, подумала. Завтра поговорю.
Понедельник. Ушла на работу в семь. Максим — на объект, к девяти должен вернуться. Алевтина Николаевна дома одна. Я весь день на заводе думала: что она там делает? Перекладывает вещи? Лезет в шкафы? Проверяет срок годности макарон?
Вернулась в шесть. Открыла дверь — и сразу поняла, что что-то не так. Пахло. Кислым, тяжёлым. Захожу на кухню — на плите кастрюля с борщом. Рядом — эмалированное ведро. Ведро. С капустой. Квашеная капуста. В моей кухне, стоит ведро с капустой.
И банки. Три трёхлитровые, пустые, но уже вымытые, выставлены на столе, как на витрине. Рассада — которую я вчера задвинула на подоконник — снова на столе.
— Алевтина Николаевна, а это зачем?
— На зиму. — Она у плиты, деловитая, в фартуке. — Ты что, не квасишь?
— Нет. Покупаю.
— Покупная! — Руками всплеснула. — Валюша, покупная капуста — позор. У меня в деревне все квасят. И компоты на зиму делала. Максик, помнит, какие у меня компоты были. Из яблок, из груш…
Максима нет, отвечать некому. Прошла в спальню. На тумбочке — где обычно лежат мои листочки: «разморозить курицу», «позвонить в налоговую», «записаться к врачу» — лежит записка. Карандашом, аккуратным почерком: «Валюша, проверь швы на куртке Максика. И купи ему тёплые носки, он мёрзнет на стройке».
Взяла этот листок. Долго смотрела. Потом села на кровать. Пять минут сидела, глядя в стену. Думала не о капусте, не о банках. О том, что ко мне пришли в мой дом и начали руководить. Не спросив. Просто решили, что так надо, и сделали. Как будто я ребёнок. Как будто не могу сама проверить швы на куртке мужа. Как будто не знаю, что ему нужны тёплые носки.
Встала. Вышла на кухню.
— Алевтина Николаевна, давайте поговорим.
— Ну давай, — она вытерла руки полотенцем. Смотрит весело, будто ничего не случилось.
— Я ценю, что вы приехали. Правда. Но у меня есть вещи, которые мне важны. Первое — мой порядок на кухне. Я готовлю каждый день, мне нужно знать, где что стоит. Если переставили — верните обратно. Второе — мои записки и мои вещи не нужно трогать. Третье — как мы питаемся, решаем сами с Максимом. Йогурты, сыр, нарезная колбаса — это наша еда, нам нравится. Мы не нуждаемся, можем купить то, что хотим.
Она прищурилась. Глаза узкие, губы поджаты.
— Ты мне указывать будешь? В моём доме… Я хозяйка, а ты здесь приблуда.
— Это не ваш дом, — сказала тихо. — Это мой дом. Квартира моя. Вы гостья, и я прошу вас относиться к моему дому с уважением.
Тишина. Она побагровела — щёки, шея, уши. Медленно, как чайник закипает.
— Ах, вот как? Вот как ты со мной разговариваешь? Да я к сыну приехала! К своему сыну! А ты тут хозяйка выискалась! Квартира-то не ты заработала, тебе бабка отписала!
— Квартира записана на меня. И я вам не хамила. Я попросила уважать мой дом. Это разные вещи. Вы приехали в гости — будьте гостьей. Хотите помочь — спросите, нужно ли. Не нужно — не надо.
— Я мать твоего мужа! Я ему жизнь дала! Вырастила! А ты… ты кто такая? Бухгалтерша! Курицу запечь не можешь нормально, а туда же — хозяйка!
Развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать. Руки трясутся — сцепила их, чтобы не дрожали. Сердце в горле бьётся.
За дверью тихо. Потом — вода. Она моет посуду. Как будто ничего не произошло.
Максим вошёл в девять. Я сидела в спальне, смотрела в книгу — не читала, просто смотрела. Слышу: снял ботинки, повесил куртку, прошёл на кухню. Тишина. Потом — голос его матери, громкий, обиженный. Потом его, тихий. Потом снова её, громче. Потом стук — она чашку поставила, она всегда так делает, когда сердится.
— Валя? — постучал.
— Заходи.
Сел на край кровати. Лицо усталое, пыль на воротнике, руки тёмные — цемент. Посмотрел на меня.
— Расскажи.
Рассказала. Всё. Про перестановку — кастрюли, чашки, соль. Про яичницу с салом в восемь утра. Про холодильник — «это не еда, Валюша». Про капусту в ведре. Про три банки на столе. Про записку на тумбочке — «проверь швы на куртке Максика». Про разговор. Про «ты кто такая, бухгалтерша».
Он слушал. Не перебивал. Лицо не менялось — только челюсть напряглась, желваки проступили. Когда закончила, он посидел молча. Потом встал.
— Мама, — вышел на кухню. Стена тонкая, слышно каждое слово. — Мама, что ты творишь?
— Я? Я творю? — голос сразу на полтона выше. — Я к тебе приехала! Три года не видела! А твоя жена меня выставляет!
— Никто тебя не выставляет. Но ты в чужой дом пришла и начала рулить — ты этого не понимаешь?
— Чужой? Это твой дом!
— Нет, мама. Это дом Вали. Мы живём вместе, но квартира — её. Если просит не трогать вещи — не трогай. Просит вернуть кастрюли — верни. Это не деревня, тут не твой дом. Нельзя прийти и всё перевернуть.
Тишина. Длинная.
— Ты… ты на её стороне? — голос дрогнул. Вот тут я её узнала — не крик, не возмущение, а это, тихое: «ты на её стороне?» Как будто не ожидала. Как будто была уверена, что сын — всегда её.
— Я на стороне здравого смысла. — Его голос ровный, без злости. — Я тебя люблю. Но ты приехала и за три дня поругала жену за курицу, переставила все на полках, навезла банок и рассады, оставила записки, будто она школьница. Ты реально думаешь, это нормально?
— Я мать! Я имею право!
— Право любить — да. Право приезжать — да. Право учить жену жить в её же квартире — нет.
Вышла в коридор. Стою, слушаю. Он говорит тихо, она — громко. Потом тише. Потом молчание. Потом Максим вышел из кухни, прошёл мимо меня, остановился.
— Завтра поговорим. Утром. Все трое. Не хочу, чтобы ты уехала с обидой, и не хочу, чтобы Вале было плохо в её же доме.
Он сказал «в её же доме». Не «в нашем». «В её же». Я заметила. И мне стало спокойно.
Утро вторника. Не спала — ворочалась, считала, вставала пить воду. Максим тоже не спал, слышала. Но не разговаривали — просто лежали рядом и молчали.
За завтраком — никто не говорил. Алевтина Николаевна ела хлеб с маслом с варёным салом с повидлом. Я пила кофе. Максим стоял на балконе, курил. Сорвался — бросил год назад, тут сорвался. Я видела, но не стала пилить. Не до того.
Потом встала, поставила чашку в раковину и обернулась. Алевтина Николаевна сидела, спина прямая, смотрела в стол.
— Алевтина Николаевна, я не хочу, чтобы вы уезжали с обидой. Давайте по-человечески.
— А ты умеешь по-человечески?
— Умею. Слушайте. — Села напротив. — Вы приехали к сыну — хорошо. Я рада была. Правда. Но вы начали вести себя так, будто это ваш дом, а я тут на птичьих правах. Переставили кастрюли, переложили чашки, написали записку, будто я не знаю, что мужу нужны тёплые носки. Лезли в холодильник, в шкафы, учили готовить. Мне двадцать восемь. Я работаю, веду дом. Мы с Максимом нормально живём, нормально едим, нам хватает. Вы можете этого не ценить — ваше дело. Но уважать — обязаны.
— Обязана? — она подняла глаза. — Я никому ничего не обязана. Я мать. Я имею право.
— Право на что? — голос стал твёрже, я сама почувствовала. — Право переставлять чужие кастрюли? Учить меня варить борщ? Писать мне записки, будто я школьница? У вас в деревне печка, огород, куры, банки на три полки. Это ваш мир, и он хороший. Но здесь — Москва.
Максим зашёл с балкона. Прикрыл дверь, повернул замок. Посмотрел на нас.
— Мама, всё. Собирай вещи. Отвезу к тёте Свете в Бутово. Оттуда на поезд.
— Максик…
— Мама. Не надо. — Голос ровный, без злости, без жалости. — Ты на неделю приехала, прошло три дня — и уже вот. Тётя Света примет, я позвонил. Поезд завтра вечером.
Она смотрела на сына. Сидела прямо, руки на коленях. Он не отводил глаз. Так и сидели — она и он. Я стояла рядом и молчала. Это был его момент. Его мать.
— Значит, так, — она сказала медленно, по слогам. — Ты мать выгоняешь.
— Я не выгоняю. Я прошу уехать, потому что ты не готова уважать мой дом и мою жену. Когда будешь готова — звони.
Алевтина Николаевна встала. Молча. Прошла в коридор, открыла чемодан, начала складывать вещи. Аккуратно, не торопясь. Ни слова. Ни взгляда.
Я вышла на кухню. Села. Руки уже не трясутся. Было пусто и тихо, и от этой тишины хотелось плакать. Но не стала.
В час дня Максим загрузил чемоданы в такси. Алевтина Николаевна шла молча, спина прямая, подбородок поднят. У подъезда остановились.
— Вот, — протянула сумку с рассадой. — Это ваше.
— Оставь, — она не посмотрела. — Пусть растёт.
— Алевтина Николаевна…
— Я не обижаюсь, — сказала в сторону, не мне.
Она повернулась. Лицо жёсткое, но глаза мокрые. Быстро моргнула, отвернулась.
— Ладно. — Села в такси. Хлопнула дверью.
Максим сел спереди. Такси поехало по улице, свернуло, исчезло.
Рассада осталась. Стояла на балконе, в трёх стаканах, зелёная. Я смотрела на неё и не знала — поливать или выбросить. Полила.
Максим вернулся через два часа. Молча сел рядом на диван. Потом обнял — не нежно, а крепко, прижал к себе, уткнулся в волосы.
— Она у тёти Светы. Завтра поезд.
— Ты нормально? — я тронула его щёку.
— Нормально. — Он отстранился, посмотрел. — Ты права была. С самого начала. Я должен был раньше пресечь — не хотел ссориться. Думал, обойдётся. Приедет, погостит, уедет. А получилось вот.
— Обошлось бы, если б она не трогала мои вещи. И не писала записки.
— Записки — это вообще… — он покачал головой. — Ты не школьница. Ты моя жена. А она тебе пишет «проверь швы на куртке». Как будто ты тут прислуживаешь.
— Вот именно! — засмеялась — нервно, резко.
Он усмехнулся. Потом засмеялся. И я засмеялась — впервые за три дня. По-настоящему. Потому что всё. Она уехала. Мы одни. В нашей квартире. С нашими кастрюлями на нижней полке, с нашими серыми шторами, с нашим холодильником, где лежат йогурты и нарезная колбаса.
— Кастрюли вернёшь на место? — спросила.
— Сейчас. — Встал. — Где были?
— На нижней полке. Слева.
— Понял.
Он вернул кастрюли. Чашки — в холодильник. Соль — в угол, где мне удобно. Я стояла в дверях и смотрела.
С Алевтиной Николаевной не общались четыре месяца. Первые две недели было странно — вроде должно тяжело, а на самом деле легко. Как будто окно открыли в душной комнате. Потом — ничего. Жили.
Она позвонила Максиму на Новый год. Он ответил, поздравил, поговорил пять минут. Я не запрещала, не спрашивала, о чём. Просто не участвовала. И меня это устраивало. Честно — устраивало.
В марте пришло сообщение. Максим показал телефон: «Максик, я поняла. Дай мне номер Вали». Он посмотрел на меня. Я кивнула.
Через час — от неё: «Валюша, прости. Я была не права. Приезжайте летом, у меня огород, малина, всё своё».
Долго смотрела на экран. Потом написала: «Спасибо. Подумаем».
Не поехали. Не обида — к тому времени прошла. Просто не сложилось: Максим на объекте, я на заводе, отпуск потратили. Но стала присылать ей фотки. Готовки — борщ, пироги с яблоками, запечённая курица, жаркое в горшочках. Без подписей. Просто — смотри. Я умею. Не по-твоему, но умею.
Она отвечала значками. Палец вверх, цветок, иногда сердце. Не знала, что она думает, когда смотрит на эти фотки. Может, сравнивает со своими. Но отвечала. И это было — что-то. Не мир, не примирение. Что-то.
К лету напряжение спало. Не до конца — до такого не доходит до конца. Но до уровня, когда можно разговаривать, не сжимая зубы. Когда Максим звонил ей, я не уходила из комнаты, не вставала, не молчала демонстративно. Просто сидела рядом.
Однажды в августе — тёплый вечер, окно открыто, пахнет дождём — сидели на кухне, ужинали. Жаркое. С луком, конечно. Максим ковырял в тарелке, выковыривал лук и откладывал на край.
— Знаешь, что я понял? — сказал вдруг.
— Что?
— Дом — это не стены. Не кастрюли. Не шторы. Это тот, кто в нём главный. У нас ты главная. Мне так нравится.
Посмотрела на него. Он серьёзный, не шутил. Глаза тёмные, усталые после смены, но спокойные.
— Главное, — усмехнулась, — курицу не жарь без подливы. А то мать узнает — по телефону приедет разбираться.
Он засмеялся. Я тоже. Смеялись долго — дольше, чем шутка стоила. Но так бывает, когда отпускает.
За окном гудела Москва. Машины, ветер, чей-то телевизор через стену. Обычный вечер. Два человека сидели на кухне, ели жаркое с луком и смеялись.