Проснулся в пять. Тело уже просыпается само, будильник мне не нужен уже года три — организм привык, и всё тут. Сентябрь за окном стоял такой, что не разберёшь — осень или зима уже: иней на заборе, трава пожелтела, небо низкое. Натянул джинсы. Свитер шерстяной — соседка связала, я ей за это банку варенья дал, смородинового. Кожанка отцовская, потёртая, но тёплая. Батя в ней ходил, а после того как его не стало, я забрал. Пахнет кожей и дымом — вечно от неё дымом тянет, я в ней и дрова колю, и костры жгу, и свинарник чиню.
Жена и муж
Спустился на кухню. Чисто. Я к такому не привык — полтора года чистой кухни по утрам не видел. А тут — чисто. Потому что я один. Но я забегаю вперёд…
В тот день, прошлый сентябрь, я спустился и увидел: Оля в халате с пингвинами. Сидит за столом, нога на ногу, телефон в руках. На экране — пальмы, бирюзовая вода, какой-то отель высоченный. Я потом выучил — Бурдж-Халифа, в Дубае. Она мне показывала его раз сто, я уж и сам знал, сколько там этажей, хотя мне это даром не надо.
В духовке — пусто. На плите — пусто. Кошка Маруська лижет пустую тарелку. Старательная такая, я даже засмотрелся — лижет и лижет, как будто из ничего что-то появится.
— Олежек, — говорит Оля, не отрывая глаз от экрана. — А сколько лететь до Дубаев?
— Часов семь, — говорю. — Из Иркутска. С пересадкой.
Не слышит. Или вид делает. Она это умеет — не слышать то, что неудобно. Стою в дверях, руки пахнут молоком, штаны мокрые по колено — роса утренняя в траве, пока шёл от коровника. А она — ногти с дизайном, розовые, с блёстками. Халатик с пингвинами. Телефон за сто двадцать тысяч, который я в марте купил, потому что она сказала — «стыдно людям показываться». Кому показываться — до соседа два километра, и тот глухой дед Кузьмич, ему вообще всё равно.
Открыл холодильник. Там всего полно — яйца мои, сыр, сливки, масло сам сбил, сметана, молоко. Пожарил яичницу с луком — лук свой, с грядки, до морозов ещё тянет. Нарезал хлеб, налил чай. Сажусь напротив. Она слева, телефон справа. Между нами — полтора метра стола и полтора года, которые не сложились.
— Оля, — говорю, — ты когда готовить начнешь?
— Я не повар, — говорит, не глядя.
Я ем. Она листает. Кошка спрыгнула с подоконника, села мне под ноги, смотрит снизу. Дал ей желтка — жмурится. Единственное существо за столом, которому еда в радость.
И вот что я тогда подумал: я не бедно живу. Двести пятьдесят в месяц зарабатываю — зарплата от Димы, плюс молоко, плюс мясо, плюс яйца. Своя говядина, свинина, курица, яйца, молоко, сыр. Машина есть. Дом тёплый, двухэтажный. Интернет работает, я и фильмы смотрю, и заказываю что нужно — доставка до почты, через день. На счёте триста тысяч лежит. Не Москва, конечно, но и не нищета. Нормально живу. Как человек, который работает. И сижу за столом, ем яичницу из своих яиц, а напротив — женщина, которая не работает, не готовит, не убирает, смотрит в телефон и мечтает о Дубае. И мне — нормально. Терплю. Потому что «ну жена же, ну я мужик, ну надо терпеть».
Тогда я не знал, что это начало конца. Думал про калорифер в коровнике — Зорька кашляет вторую неделю, надо ветеринара вызывать. И про дрова — поленница на исходе. Обычный день.
Ферма — в Иркутской области, сорок километров от райцентра. Деревня Н-ская, от которой шесть домов осталось. Магазин два раза в неделю — бабка Зина на «Оке» хлеб и спички привозит. Автобус по средам и пятницам, если дорога не размокла. Если размокла — пешком сорок километров, иди здоров.
Ферма — Димина. Бывший одноклассник. Он в Иркутск уехал, стройкой занялся, поднялся. Землю купил, потому что «деньги куда-то девать надо». Десять коров — три дойные, семь на откорме. Тринадцать свиней. Пятьдесят кур-несушек. Ещё Дозор — собака, Васька — кот, Маруська — кошка. Эти трое не по штату, просто прижились. Дозора я щенком на трассе подобрал — кто-то выбросил, сидел на обочине, мокрый, дрожал. Засунул за пазуху и повёз. Теперь — как привязанный. Куда я, туда и он. В коровник — за мной. В свинарник — за мной. Спит на крыльце, морду на порог кладёт.
Дом — двухэтажный, кирпичный. Дима строил для себя, не поскупился: котёл на угле, тёплый пол, три комнаты наверху, кухня-гостиная внизу, душевая кабина. Обои сам выбирал — серые, под лён. А потом передумал, в Иркутске остался. Мне позвонил: «Лёха, поедешь? Управлять будешь. Сто пятьдесят в месяц, плюс доля от молока и мяса. Дом — живи». Я поехал. Квартира у меня в райцентре, двухкомнатная, мать оставила, сдаю училке за десять тысяч. А сам на ферме. Корове всё равно, какой день недели. Ей есть хочется каждый день.
Про деньги — чтоб было понятно. Три дойные коровы дают литров сорок пять в день. В месяц — тысяча триста. Сдаю по сорок пять рублей за литр — шестьдесят тысяч. Свиней сдаю мясокомбинату, восемь голов в год, по сто с лишним кило, по сто двадцать семь рублей за кило — сто двенадцать в год, по девять в месяц. Яйца — половину продаю, половину ем, это ещё четыре с половиной. Плюс сто пятьдесят от Димы. Плюс десять за квартиру. Плюс доля от мяса. Выходит двести пятьдесят, ну, двести сорок, ну, двести шестьдесят — как пойдёт. Расходы — корма, дизель, свет, уголь, ветеринар — тысяч сто. Остаток — сто пятьдесят. Полтораста тысяч каждый месяц свободных. Это, конечно, не Москва. Но я и не в Москве. Я в деревне, где мне эти деньги девать, кроме как на ферму да на себя? Ну, на Олю и на Оксану Ивановну, как оказалось.
Олю я полтора года назад встретил. В райцентре, в кафе при автостанции — единственном, где борщ и компот. Заехал молоко сдавать, голодный, зашёл. Она сидела у окна, кофе пила. Красивая — русые волосы, карие глаза, скулы. Фигура — что надо. Я подошёл, попросил соль, хотя соль на столе стояла. Она улыбнулась. Я сел.
Она из райцентра. С матерью жила в двушке. Работала продавцом, потом «менеджером», потом не работала. «Ищу себя», говорит. Я обрадовался — женщина, красивая, одинокая. Думал — хозяйкой станет, щи варить будет, пироги печь. Думал — как в кино, про деревенскую любовь. Она на крыльце в платочке, я с поля возвращаюсь.
Не угадал. По всему не угадал.
Свекровь, Оксана Ивановна через месяц приехала. «Проведать». Остановилась. Потом «погостить». Потом «пока Оля устроится». Полтора года — гость. Два чемодана и телевизор, двадцать два дюйма, привезла с собой, потому что «у вас нечего смотреть».
Скажу честно про Оксану Ивановну. Она не чудовище. Муж у неё ушёл, когда Оле двенадцать было. Не к другой, не запил — просто ушёл. Записку написал: «Простите, не могу». И всё. Она одна дочь подняла. Нянечка в детсаду, уборщица в поликлинике. Две зарплаты. Квартира неприватизированная, крыша течёт, батареи зимой еле тёплые. Пенсия — четырнадцать. Коммуналка — шесть, еда — пять, три на всё остальное.
Я это потом узнал. Когда уже поздно было. А надо было раньше. Потому что если бы я раньше спросил, я бы понял: она не злая. Она испуганная. Всю жизнь боится — что не хватит, что потеряет, что одна останется. Этот страх сделал её такой — цепкой, хваткой, вечно настороже. Она не дочь защищала. Она себя через дочь защищала. Это разные вещи, но снаружи — одинаково.
Оля — другая. Оля не боялась. Оля ждала. Что жизнь сама случится. Что кто-то придёт и всё устроит. Что мир ей должен — за то, что красивая, за то, что скучно, за то, что «ищет себя». А себя искать — тяжело. Лучше подождать, пока найдут.
Это я потом понял. А тогда — ел яичницу и смотрел, как кошка тарелку лижет.
Октябрь. Снег припудрил, как сахаром. Пришёл с дойки — руки мокрые, пальцы красные. Зорька сегодня лягалась. Старая корова, перед холодами всегда так — бьёт хвостом, мычит. Я с ней разговариваю, глупо, конечно, но помогает: «Зорька, ну стой, дура, я тебе ничего не делаю». Она посмотрит своими глазами, вздохнёт — и стоит. Сегодня ведро лягнула, молоко на пол. Ругался, но тихо. Корова не понимает, и не виновата.
Варю щи. Говядина своя, картошка своя, капуста, лук, морковь — всё своё. Я, кстати, неплохо готовлю. Не шеф, конечно, но борщ, щи, жаркое, картошку с грибами — нормально. Грибы сам сушу, белые, осенью в лесу за домом собираю. Нарезаю хлеб, накрываю на троих. Сажусь.
Оксана Ивановна уже ест. Не дождалась, спасибо не сказала. Просто села и ест. Ладно. Я на мелочи давно перестал обижаться.
Оля спускается. Пижама с единорогами — я на Новый год покупал. Садится, ложку берёт, другой рукой телефон. Щи стынут. Она листает, не ест.
— Оксана Ивановна, — говорю, — вы бы хоть посуду за собой убирали.
— А я что, прислуга? — брови подняла. — Я гость.
— Полтора года — длинный гость.
Ложка стучит. Она ест медленно, с достоинством, как в ресторане. Салфетку берёт — бумажную, я их пачками покупаю, и они за неделю кончаются, потому что она по три за обед берёт.
— А прописать нас слабо? — вдруг завелась. Голос стал тонкий. — Дом не твой, а ты людей мучаешь. Дочь мою на сарай этот притащил, теперь она в плену. А ты — мужик или кто?
Кладу ложку. Смотрю на неё. Крашеный блонд, корни седые, отросли. Халат махровый, голубой. Тапки с помпонами. Полтора года — ни разу не доила, не кормила, не чистила. Один раз — один! — вынесла ведро свиньям. Я смотрел, как она по двору в тапках идёт, через лужи брезгливо перешагивает. Свиньи обрадовались, а она побледнела, вылила с двух метров, половина мимо, убежала. Больше не выносила. Зато комментарии — каждый день. Как радио, которое не выключается.
— Дом не мой, — говорю. — Прописать не могу. Димин дом. Я управляющий.
— А ты бы мог, если бы захотел! — Оля встревает. — Просто не хочешь. Жадный. Нормальные мужики женам квартиры покупают, машины дарят, а ты меня на ферму привёз, как…
— Как что?
— Как бесплатную домработницу!
Я чуть не подавился. Честно — чуть не подавился. Домработница. Она. Ни одного обеда за полтора года. Ни одного пола не помыла. Ни одного ведра не вынесла — ну, один раз, и то мимо. Каждый день сидит, ест мою еду, смотрит в телефон, мечтает о Дубае. Домработница.
— Оля, — говорю. — Что ты сегодня по дому сделала?
Молчит. Тишина и молчание — разные вещи. Тишина пустая, а молчание — полное.
— Ничего, — говорю за неё. — Вчера — ничего. Позавчера — ничего. Полтора года — ничего. Ешь мои щи. Носишь одежду, которую я купил. Смотришь в телефон, который я оплатил. Живёшь в доме, который отапливаю. Зачем ты здесь?
Оксана Ивановна открывает рот — я этот звук знаю, как мычание Зорьки. Сейчас будет.
— Олежа, ты женщину не обижай! Она в стрессе! Глушь, до магазина тридцать километров, развлечений ноль… Ты учти, батрак и скряга мне не пара. Ты меня недостоин.
— Связь хорошая, — говорю. — И в телефоне — весь мир. Только не за свой счёт.
— А помечтать нельзя? — Оксана Ивановна входит, руки на бёдрах. — Ты в навозе ковыряешься, а она хоть человеком себя чувствует! Ты бы лучше поднялся, денег заработал, отвёз бы её!
— Я зарабатываю, — говорю. — Нормально зарабатываю. Двести пятьдесят в месяц. Сто — на ферму: корма, дизель, свет. Сто пятьдесят — на жизнь. На нашу жизнь. На еду, которая в холодильнике. На одежду, которая на тебе. На телефон, в который ты смотришь. На уголь, который топит дом. А ты мне — «в Дубаи»?
Оксана Ивановна губы поджала.
— Ну а что, — говорит. — Другие возят. А ты — нет. Потому что мелкий.
Я молчу. Потому что если я сейчас открою рот, скажу то, после чего уже не вернётся. Кошка на подоконнике лапу моет. Оксана Ивановна щи доедает. Оля к телефону вернулась. На экране — Сейшелы. Белый песок. Она вздыхает.
И я думаю: поездка в Дубай на двоих — триста тысяч. Два месяца моих накоплений. Я мог бы. Технически — мог. Но я не поеду. Потому что мне есть куда эти деньги вложить — на ферму, на запас. А ей — не на будущее. Ей — на ленту. На фото. На «смотрите, как я живу».
Суббота. Начало ноября. Снег по колено. Я с утра на крыше свинарника — снег шифер продавил, два листа треснули, на свиней капает. Свиньи мокнуть не любят, кашлять начинают, а кашляющая свинья — это ветеринар на две тысячи, если дозвонишься.
Лез в минус восемнадцать. Ветер в лицо, снег колючий. Руки в два слоя перчаток — всё равно мёрзнут. Болгаркой шифер резал — искры в снег летят, шипят. Поставил, прикрутил. Спустился — мокрый, замёрзший, голодный. Зубы ныли.
Захожу. Сапоги снял, свитер мокрый — на батарею. Кухня — грязные тарелки со вчера, крошки, пустая кастрюля из-под макарон. Макароны я вчера варил, перед сном, потому что Оля «не повар», а Оксана Ивановна «гость». Оля в халате с пингвинами. Тот же кадр, что вчера, и неделю назад.
— Оля, — говорю, — поесть приготовила?
— Я не повар.
— А кто ты?
— Я твоя жена, — и обида в голосе, как будто я её оскорбил.
— Жена — это не профессия. Это от жизни не освобождает. Я в пять встаю, дою, кормлю, чиню, варю, мою. А ты?
— А ты меня сюда привёз.
Коронный аргумент. Раз в неделю, как часы.
— Привёз, — соглашаюсь. — В тёплый дом. С водой, едой, углём, светом, интернетом — через который ты в Дубаи смотришь. И что ты сделала? В телефон села. Ни одного ужина не приготовила. Ни одного пола не помыла. Ни одной рубашки не погладила. Не сказала «спасибо» — ни разу, Оля. Ни разу за полтора года.
Она смотрит. В глазах — не стыд. Удивление. Как будто я на непонятном языке говорю. Как будто «спасибо» — из другого алфавита.
Из-за стены — Оксана Ивановна:
— Олежа, мужчиной будь! Женщину не обижай. Она в стрессе!
— А помечтать нельзя? — входит, руки на бёдрах. — Ты в навозе ковыряешься, а она хоть человеком себя чувствует! Ты бы лучше поднялся, отвёз бы!
— Я отвожу. Коровам, свиньям. И зарабатываю нормально. Но в Дубаи я тебя не повезу, потому что это два месяца моих накоплений, которые лучше на комбикорм потратить. А ты не работаешь, не помогаешь, не готовишь. Ты гость. Ты и мать — гости. Полтора года. Бесплатные.
Оксана Ивановна губы поджала. Оля глаза закатила, ушла наверх. Дверь хлопнула — не сильно, а обиженно, как ребёнок, которого не пустили гулять.
Я открыл холодильник. Достал говядину — свою, свежую. Картошку, лук, морковь — свои. Пожарил. Нарезал хлеб, сделал чай. Сел, поел. Вкусно. Мясо свежее, своё, картошка своя, рассыпчатая. Чай грузинский, крепкий. Нормальный обед. Нормальная жизнь. Если бы не два рта, которые едят за чужой счёт и ворчат.
Воскресенье. Просыпаюсь в шесть — воскресенье, коров дою в семь, можно полежать. Лежу, смотрю в потолок. За окном — снег, двор, коровник. Дозор на крыльце посапывает. Кот Васька в гостиной умывается.
Готовлю завтрак — яичница, хлеб, чай. На троих. Оля спускается, садится, одной рукой ест, другой телефон держит. Оксана Ивановна позже — «доброе утро» так говорит, будто одолжение делает. Садится.
Тихо. Солнце в окно. Снег блестит. И я решаю. Не кричу, не взрываюсь. Просто решаю. Тихо.
— Оля, — говорю. — Спросить хочу. Прямо.
— Ну.
— Полтора года ты в этом доме. Не помогаешь. Не работаешь. Денег не приносишь. Еду из моих рук берёшь. Одежду я покупаю. Телефон, связь — я. Зачем ты здесь?
Оля отрывает глаза от экрана. Смотрит. И я вижу — не злость. Испуг. Маленький, быстрый. Она знает. Давно знает, что так не бывает. Но не меняет. Не может. Не хочет. Ждёт, что само рассосётся.
— Потому что ты мой муж, — говорит. — Ты обязан.
Встаю, подхожу к окну. Двор, снег, коровник. Дозор бегает, радуется — дурачок, а умнее нас всех.
— Оксана Ивановна! — кричу наверх. — Спуститесь!
Спускается. Заспанная, но собранная — как будто ждала.
— Вот что, — говорю. — Дом не мой. Я управляющий. Прописать не могу. Но жить тут — терпел. Сегодня перестал. Соберите чемоданы. Отвезу на автобус. Билеты до Иркутска куплю. Разберётесь там.
Тишина. Кот когти точит. Кран капает. Зорька мычит — утро, пора доить.
Оксана Ивановна рот открывает, закрывает, открывает. Смотрит — не верит. Думает, блеф. Сейчас моргну, и всё как раньше.
— Ты… выгоняешь? — голос срывается. — Нас? На улицу?!
— Не на улицу. На автобус. Автостанция тёплая. Дальше — как хотите. Кормил вас полтора года. Хватит.
— А я куда? — Оля, тихо, без крика.
— Домой. К маме. К подругам. Работала раньше? Вот иди работай.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Дом не мой. Ты не прописана. Жены официальной нет. Гражданский брак — не брак. Поезд ушёл.
— Я в суд пойду! — Оксана Ивановна, голос тонкий. — Алименты! Ты использовал дочь!
— Оксана Ивановна, — говорю, и я не кричу, я шепчу, потому что от шёпота слышно лучше. — Вы тут не работали. Не прописаны. Ничего своего не привезли, кроме телевизора и чемоданов. Суд вас пошлёт. И я вас не шлю. Я вас довезу. С багажом. До автовокзала. Это больше, чем вы за полтора года для меня сделали.
Губы у неё дрожат. Не от обиды — от ярости. Она не виноватой себя чувствует — обиженной. В этом разница. Я знаю, что виноват — терпел, не сказал раньше. А она — не знает. Она уверена, что права. Что я злодей. Что мир несправедлив. А она — жертва.
Оля встаёт. Уходит наверх. Не хлопает — просто закрывает. Тихо. Хлопок — это эмоция. А тихо — это конец.
Чемоданы собрали за два часа. Три штуки. И телевизор — Оксана Ивановна обмотала проводом, засунула между одеждой.
Грузил в «УАЗ Патриот». Нормальная машина, не новая, но крепкая, сам обслуживаю. Оля на крыльце курила. Раньше не курила — или прятала. Сигарета дрожала. Я заметил — ноготь на мизинце сломан, дизайн облупился. Мне стало почти жаль. На полсекунды. Потом прошло — потому что эти ногти, этот дизайн, не для меня. Она для меня ни разу не накрасилась. Накрашивалась для телефона. Для ленты. Для незнакомых людей, которые лайки ставят.
Оксана Ивановна бормотала. «Ещё пожалеешь!» — когда багажник открывал. «Вся страна узнает!» — когда закрывал. Я не отвечал. Вёз.
Тридцать километров по зимнику. Снег, тишина. Дорога пустая. Оля молчит, в окно смотрит. Оксана Ивановна шипит себе под нос.
Я заметил — Оля плачет. Тихо, без всхлипов. Стекло от дыхания запотело, она пальцем провела — линия на стекле. И в этой линии — всё: Дубаи, пальмы, ферма, я, пустая тарелка, которую кошка лижет.
Мне стало жаль. Честно. Не потому что люблю — не знаю, люблю ли. А потому что она потерянная. Как Дозор был, когда я его подобрал. Только Дозора я подобрал, а Олю — не смог. Она не хотела, чтобы её подбирали. Она хотела, чтобы везли. В Дубаи. А я — не туда.
На автовокзале — выгрузил. Чемоданы на асфальт, телевизор аккуратно. Билеты передал — два, до Иркутска. Автобус стоял, водитель курил, кондуктор с пассажиром ругалась.
Оксана Ивановна бросила, не глядя:
— Ещё пожалеешь!
Оля молчала. Чемодан в одной руке, телефон в другой. Смотрела на автобус — синий, грязный, «Иркутск» на боку. Не на меня. На автобус. И в этом взгляде — обида, страх, и где-то глубоко, как монета на дне колодца, — понимание. Маленькое, мутное. Что она тоже виновата. Что не всё на мне.
Но это — на дне. А наверху — обида.
Автобус ушёл. Я стоял, смотрел. Синий, грязный. Уменьшился, повернул, исчез.
Сел в «УАЗ». Поехал обратно. Снег идёт, небо серое. И в животе — легко. Впервые за полтора года. Как будто камень вынули. Я его полтора года носил и думал — это жизнь. А это — камень.
Первая неделя. Просыпался в пять — привычка. Коровы про разводы не знают. Доил. Кормил. Чистил. Чинил. Кормораздатка опять сломалась — в третий раз за зиму. Я уж знаю, где клинит. Луплю кувалдой, подкладываю шайбу — работает. Не по инструкции, но работает. На ферме вообще мало по инструкции делается.
Готовил — яичница, хлеб, чай. На одного. Тихо. Чисто. Никто не ворчит. Никто ленту не листает. Кошка о ногу трётся — единственная женщина в доме, и та молчит.
Первая неделя — я не радовался. Странно было. Как после бани на мороз выйдешь — тело не понимает, хорошо или плохо. Ходил по дому — два этажа, три комнаты — и чувствовал: пусто. Не в доме — внутри. Рана, но не болит, а зудит.
Ночью — слышал, как нет шагов. Привыкаешь за полтора года к тому, что рядом кто-то дышит, ворочается, в три ночи в туалет ходит. Когда этого нет — тишина громче, чем шаги. Кот Васька пришёл, на Олино место лёг, свернулся, мурлыкал. Я смотрел на него и думал: вот, Васька, ты один по ней скучаешь. И то — потому что она тебе со стола давала.
Вторая неделя — зудеть перестало. Заметил: котёл на одной позиции работает, а не на двух — и тепло. Продукты не кончаются за три дня — на неделю хватает. Свет дешевле. Уголь дольше горит. И я готовить начал — по-настоящему. Не яичницу, а борщ, жаркое, картошку с грибами. Блины пёк — первые три комом, потом наловчился. Ел, и думал: для одного — вкусно. Раньше для троих — никому не нравилось. «Жирно», «мало соли», «опять картошка». А теперь — мне нравится. Одному. И хватит.
Через месяц — отложил сорок. Вместо тридцати. Лишняя десятка — без двух ртов. Купил куртку зимнюю, нормальную, рабочую, на меху. И ботинки. И перчатки — кожу, с подкладкой. Руки мерзли все зимы, а я терпел, потому что «ну ей же надо, ну я мужик». А теперь дошло — я тоже человек.
Ещё заказал кофемолку и кофе в зёрнах. Раньше Оксана Ивановна говорила: «Зачем тебе кофемолка, пей растворимый». А я люблю молотый. И вот — пью. Каждое утро. Варю в турке, пока коровы доятся. Запах по дому. И никому не объясняю, зачем мне кофемолка.
Дима звонит — раз в месяц.
— Лёха, как там? Один?
— Один.
— Ну и ладно. Один — не страшно. Страшно — трое, а работает один. Я тебе говорил?
— Говорил.
— Ну вот. Работай. Деньги переведу.
Кладу. Иду во двор. Снег по колено. Дозор прыгает, как заяц. Коровы мычат. Свиньи хрюкают. Куры кудахчут. Стою — и хорошо.
В феврале, вьюга, минус тридцать два — сидел у печки. Топил в гостиной, не потому что котёл не справлялся, а потому что огня хотел. Раньше Оксана Ивановна говорила: «Зачем печку топишь, копоть, у нас котёл». А теперь — никого. Топил, смотрел на огонь. Дозор рядом, голова на ботинках. Васька на коленях. Маруська на печке греется. Четверо. И хорошо. И хватит.
Март. Снег лежит, но солнце греет — подтаивает у забора, капает с крыши, проталины чёрные, как веснушки. Чинил трактор — масло, фильтр, руки в мазуте. Весна — пахота, сев, дел невпроворот.
Звонит Люська. Продавщица из магазинчика. Она не просто продавщица — она информагентство. Все новости на сорок километров через неё. Пятьдесят три, крашеная блондинка, очки на цепочке, голос — трещотка, но сердце золотое. Она одна во всей деревне знает, у кого что болит.
— Лёха, ты сидишь?
— Нет, в мазуте стою.
— Ну садись. Тут… Оля ваша. Она того…
— Что — того? — руки тряпкой вытираю.
— Беременная.
Масло с пальца на ботинок капает. Трактор остывает — тик-тик-тик. И в этой паузе — целый мир, который я не знал и, наверное, не хотел.
— От кого? — голос ровный.
— От таксиста. Таджик. Подвозил её в Иркутске. Она ему — про Дубаи. Он ей — что бизнесмен, что отель, яхта, квартира с видом на море, документы оформляются, отвезёт. Ну и… ну. А потом — таксист. Общага на четверых. Ни яхты, ни отеля. Документы, видимо, в другой жизни оформляются. А Оля — беременная. Третий месяц.
Стою в гараже. Трактор остывает. Солнце в затылок. И мне — не больно. Не обидно. Тихо. Как после грозы — всё грохнуло, осталась мокрая земля и чистое небо.
И — чего не ждал — смешно. Тихо, мрачно, внутри — смешно. Потому что справедливо. Потому что жизнь — это не лента в телефоне. За каждую фантазию платишь. Не лайками — правдой.
— Лёха? Ты тут?
— Тут. Спасибо, Люся.
— Не расстроился?
— Нет. Обрадовался. Точно знаю теперь — выгнал правильно.
Люська помолчала. Потом — тихо, без трещотки:
— Она плакала. Когда узнала. Мать кричала, а она — плакала. Тихо.
— Ну. Это её слёзы. Не мои.
Кладу. Масло на руках. Трактор остывает. За стеной — двор, коровник, свинарник. Жизнь моя, привычная. И я в ней нужен. Каждой голове.
Апрель. Снег сошёл — ручьями, грязью, лужами. Дорога — как после бомбёжки. Молоко возил, «УАЗ» буксовал, толкал, матерился, ветки под колёса подкладывал. Обычное дело. Весна — грязь, работа, усталость. Но хорошая — от дела.
Люська доносит: Оксана Ивановна по Иркутску носится, таксиста ищет. А таксист исчез — уехал, или номер сменил. Грозит судом, полицией, миграционной службой. В программу какую-то позвонить хотела — где людей ищут. Ей сказали — закрыли три года назад. Она не знала. Она много чего не знала — про мир, про людей, про то, что у слов последствия, а у фантазий — цена.
Оля — по слухам — у матери в однушке. Не работает. В телефон смотрит. Но не на Дубаи уже — на детские вещи. И плачет. И мечтает — не о пальмах, а о том, как бы Олега вернуть. Потому что Олег — дом, еда, тепло. А таксист — ничего. А мать — однашка и пенсия.
Звонит. Беру — любопытно. Мне бояться нечего.
— Олег, — голос тихий. Без «Олежек». Просто — Олег. — Я ошиблась. Я дура. Знаю.
— Знаю.
Пауза. Дышит — неровно, прерывисто. Плакала, наверно.
— Может…
— Нет.
— Совсем?..
— Совсем. У тебя ребёнок будет. От другого. Твоя жизнь. Я в ней не работаю.
— А если я…
— Оля. Полтора года ты мой хлеб ела. В моём доме спала. В телефон смотрела и Дубаев ждала. Я тебя возил, как багаж. Ты посуду за собой не убирала. А мать твоя называла меня не мужиком. Я всё слышал. Всё помню. Иди. Живи. Роди. Без меня.
Тишина. Потом — всхлип. Маленький, тихий. И в нём — всё: страх, жалость к себе, и запоздалое понимание, что жизнь — это не вагон, где можно сидеть и в окно смотреть. Жизнь — руль. Держать надо.
Мне — ничего. Не потому что жестокий. А потому что пустой. В этом месте. Для неё. Пустой, как та тарелка.
Потом — шорох. Оксана Ивановна хватает трубку:
— Лёха! Может, хоть поможешь денежно?! Ребёнок-то невинный!
— Оксана Ивановна. Ребёнок невинный. Согласен. Но не мой. Моих у меня — десять коров, тринадцать свиней, пятьдесят кур. Все мои, все сытые, все за мной ходят. А ваш ребёнок — ваш. Удачи.
Кладу. Выключаю звук. Иду доить.
Зорька в стойле. Жуёт. Смотрит большими тёмными глазами — без осуждения, без жалости, без просьбы. Ждёт. Сажусь на табурет. Руки тёплые — вымя горячее, от него тепло, и от тепла — спокойнее. Зорька мычит тихо. Как будто: «Ну что, хозяин. Вот мы и одни. Нормально. Справимся».
Коровы ждут. Они всегда ждут — и всегда благодарны. Это, если подумать, больше, чем про людей скажешь.
Май. Иркутская область просыпается — медленно, нехотя. Снег сошёл, трава лезет — мелкая, яркая, зелёная. Телята на выгоне — двое, весенние, ножки дрожат, а уже прыгают, бодаются. Куры из курятника вышли — разгребают землю, червяков ищут. Свиньи на солнце лежат, бок о бок. Одна хрюкает, когда я мимо иду — узнаёт, за ухом просит. Чешу. Она жмурится.
Стою на крыльце в шесть утра. Кофе — молотый, из кофемолки, которую купил после их ухода. Варю в турке, на маленькой конфорке. Запах по дому. Кружка — синяя, эмалированная, край отколот. Купил на рынке лет десять назад, ещё в райцентре жил. Некрасивая, потёртая, но моя. Никто не унёс, не разбил.
Коровы мычат. Свиньи хрюкают. Куры кудахчут. Допиваю кофе, ставлю кружку на перила, спускаюсь. Сапоги в грязи — но это моя грязь, моя земля.
Забор подкрашен — красил в апреле. Крыша цела — чинил в феврале, в мороз, на коленях. Дрова сложены — наколол в марте, три поленницы. В сарае корма до июня. В холодильнике — мясо, молоко, яйца, масло, сыр. На счёте — четыреста тысяч. За полгода без двух ртов лишнее отложил. Не богаче стал — свободнее. Денег и раньше хватало. Не хватало другого — тишины. Уважения. Обычного «спасибо», которое я ни разу не услышал.
Дима звонит.
— Лёха, как там?
— Нормально.
— Один?
— Один.
— Ну и слава богу. Работай. Деньги пришли.
Кладу. Иду по двору. Ветер в лицо, солнце в спину. Мне сорок три. Я один. Живу не у себя. Но живу — честно, прямо. И рядом — десять коров, тринадцать свиней, пятьдесят кур. Они в Дубаи не мечтают. В телефон не сидят. «Я не повар» не говорят. Просто живут. И за это я их люблю.
Вечером сижу на крыльце. Солнце за лес садится. Небо — розовое, лиловое. Тепло. Дозор рядом, голова на ботинках. Маруська на перилах дремлет. В курятнике тихо — куры уснули. В коровнике Зорька жуёт — ровно, мерно. В свинарнике — храп, довольный.
Смотрю на закат. И мне — хорошо. Не счастливо, не радостно. Хорошо. Тихо. Спокойно. Как человеку, который сделал всё, что должен, — и может сесть.
Дозор во сне вздрагивает, скулит. Глажу его по голове. Он один глаз открыл, посмотрел, хвостом повилял, закрыл. Заснул дальше.
Сижу. Солнце садится. Тепло. Хорошо.