Моя входная дверь была распахнута настежь. В груди что-то болезненно сжалось. Последние годы я жила одна, после смерти мужа квартира стала тихой гаванью, где каждая вещь знала свое место. Сейчас же эта открытая дверь выглядела как предвестник беды. Трясущимися руками я потянулась за телефоном, собираясь вызвать полицию, как вдруг из кухни донесся шум. Сердце забилось так сильно, что в ушах стоял гул. Ограбление? Нападение? В моей голове проносились самые жуткие мысли.
Я осторожно сняла туфли и на цыпочках двинулась по коридору. Из кухни доносились голоса, которые я узнала мгновенно: моя дочь Ольга и двенадцатилетний внук Максим. Резко распахнув дверь, я замерла. За столом сидели они. Лицо Максима было осунувшимся, кожа приобрела болезненную бледность, а под глазами залегли темные тени.
Что вы здесь делаете? — выдохнула я. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина.
Несколько недель назад врачам стало ясно: Максим серьезно болен. Лечение требовало огромных сумм. Двадцать лет я откладывала деньги по крохам, мечтая осуществить свою главную мечту, которая стала особенно острой после ухода мужа — увидеть европейские города, море, пожить хотя бы раз для себя. Недавно дочь умоляла меня помочь ей, но я была непреклонна: Я слишком долго ждала этого момента, я не откажусь от своего последнего шанса на счастье, — твердо ответила я тогда. С тех пор мы почти не разговаривали.
Но теперь они сидели в моей кухне, и по их виду было понятно — это не просто визит вежливости. Мама, — тихо начала Ольга, — нам нужно кое-что показать.
Она положила передо мной медицинские документы. Взгляд сам собой скользил по строчкам, и с каждым словом внутри становилось все холоднее: состояние Максима ухудшалось стремительно. Почему вы пришли? — спросила я, стараясь справиться с дрожью в голосе.
Потому что сегодня Максим написал письмо, — ответила дочь.
Она протянула мне сложенный листок бумаги. Максим поднял на меня глаза — в них не было обиды, лишь пугающая отстраненность ребенка, который уже начал внутренне прощаться с этим миром. Я не могла заставить себя прикоснуться к бумаге. Не надо, Максим, ты еще ребенок, не говори таких вещей, — прошептала я, но внук лишь грустно улыбнулся — улыбкой старика.
Ольга отвернулась к окну, скрывая слезы. Почерк Максима был неровным, а буквы местами плыли, словно письмо было испачкано водой. Я начала читать: Если вы читаете это письмо, значит, мне снова стало хуже. Я не хочу, чтобы мама плакала. Она думает, что я не замечаю, как ей тяжело, как она старается скрыть свои слезы… Я просто хочу, чтобы мама знала: я старался быть сильным ради неё.
Слова мальчика били по сердцу точнее любой пули. В тот момент, глядя на своего внука, я поняла, что мои мечты о море и европейских отелях, которые я так оберегала, оказались лишь пылью по сравнению с этой маленькой жизнью, угасающей у меня на глазах. Мой выбор, сделанный в угоду самому себе, вдруг показался не просто эгоистичным, а постыдным. Я поняла, что у меня нет пути назад — я отдам все до копейки, лишь бы увидеть, как в глазах Максима снова загорится жизнь.
