Я вернулась со смены в третьем часу ночи. Обычно я тихо закрываю дверь, в темноте нахожу тапочки и иду в ванную — смывать с себя запах ресторана. Запах жареного масла, тимьяна, десертной станции — всё это въедается в волосы, в кожу. В тот вечер я вошла и сразу поняла: что-то не так.
Муж и жена
На вешалке в коридоре висела куртка. Не Степина. Эта куртка была женская, бордовая, с пушистым воротником, и поверх неё зачем-то был наброшен клетчатый плед. Я стояла и смотрела на эту конструкцию, как на инсталляцию в музее современного искусства. «Автор передает ощущение чужого присутствия через многослойность текстиля». Очень трогательно.
На кухне горел свет. Я прошла по коридору, и свет становился ярче, а предчувствие — тяжелее.
Степан сидел за кухонным столом. Не сидел — возлежал. Одна нога на стуле, вторая вытянута под столом, голова подперта рукой, поза — как у римского патриция на банкете. Перед ним — натюрморт: недоеденная сосиска, открытая банка горошка с мутной водой, две пустые чашки, засохшая корка хлеба и листок А4, на котором что-то нарисовано угольным карандашом. Я подошла ближе. На листке был закат. Или восход. Или пожар — смотря как смотреть.
— Степа, — сказала я. — Ты опять не помыл за собой.
Я не спрашивала. Я констатировала. Как врач констатирует.
Степан поднял глаза. Медленно, неспешно, как поднимают полотно с мольберта, чтобы показать публике. У него были сонные, мокрые глаза — как у спаниеля, которого только что отчитали за лужу на ковре.
— Я думал, ты придёшь и помоешь, — сказал он. — Ты же всё равно на кухне работаешь.
Он не издевался. Я видела — он действительно так думал. В его картине мира я проводила на кухне двенадцать часов в ресторане, потом возвращалась и продолжала мыть посуду уже дома, потому что это — моё призвание, моё ремесло, моя судьба. Степан искренне верил, что женщина со сковородкой — это не профессия, а состояние души, и что я должна мыть тарелки с тем же вдохновением, с каким он размазывает уголь по бумаге.
Я не ответила. Открыла холодильник, достала йогурт, села напротив. Степан воспринял молчание как согласие. Он вообще не различал отказов. Для него «нет» — это просто «да» с паузой.
— Я тут набросал, — он кивнул на листок. — Закат над морем. Хочу подарить тебе.
Я посмотрела на закат. Море было похоже на желудок, а солнце — на яичницу-глазунью.
— Спасибо, Степа.
— Не за что. — Он зевнул. — Я, наверное, лягу. Завтра хочу рано встать, поработать над серией.
— Какой серией?
— «Пустота». Это серия из десяти работ. Я уже месяц думаю.
— Думать — это не работа, Степа.
— Для художника — это и есть работа. Моне тоже сначала думал, потом рисовал.
— Моне потом рисовал.
Степан не услышал. Или сделал вид. Он встал, потянулся, как кот после обеда, и ушёл в комнату. Через минуту оттуда послышался храп. Я осталась сидеть на кухне, с йогуртом, с грязной посудой, с закатом над желудком.
Я мыла посуду. Конечно, мыла. Потому что иначе она бы стояла так до утра, а утром я не смогла бы приготовить завтрак, а Степан бы не заметил, потому что он никогда не завтракал дома — он спал до обеда, а потом «творил».
Я вымыла три чашки, тарелку, ложку, нож. Протёрла стол. Выбросила корку. Поставила банку горошка в холодильник — горошек ещё годился, Степан не успел его доесть, потому что, видимо, лень победила голод.
Потом я приняла душ, легла, закрыла глаза и подумала: «Завтра. Завтра я поговорю с ним серьёзно». Я думала так каждый день. И каждый день наступало «завтра», и каждый день я молчала.
Степан не работает уже год. Я помню, как это началось. Он пришёл с последней работы — курьером — и сказал: «Аня, я не могу. Это убивает мою творческую энергию. Я чувствую, что доставка пиццы разрушает мою индивидуальность».
— Степа, ты проработал три дня.
— Три дня разрушения. Этого достаточно, чтобы уничтожить в художнике всё живое.
До этого он работал грузчиком. Один день. Его уволили, потому что он не смог поднять коробку с посудой — она была слишком тяжёлая, и он сказал, что «у него творческие руки, не рабочие». До этого он был продавцом в художественном магазине. Один день. Он продал банку гуаши вместо акварели и так долго объяснял покупателю разницу между стилями импрессионизма и экспрессионизма, что покупатель ушёл и больше не вернулся. Хозяин сказал: «Ты гениальный продавец. Гениально непригодный».
Последний раз Степан пытался продать картину — масляный закат над берёзовой рощей — за семь тысяч. Это было в марте. Он выставил её на ярмарке рукоделия у метро. Стоял три часа, мёрз, держал холст перед собой, как щит. Покупатель оказался слепым от рождения — он купил случайно, подумав, что это коврик для ванной. Степан не стал разубеждать. Взял деньги, обнял незнакомца, сказал: «Искусство должно трогать людей. Вы — настоящий ценитель». Слепой ушёл, сжимая под мышкой закат над рощей, и Степан неделю рассказывал эту историю всем, кто слушал. И тем, кто не слушал. И мне. Особенно мне.
— Понимаешь, Аня, — говорил он, лёжа на диване, — я продал первую картину. Это важно. Это прорыв. Теперь я знаю, что мой стиль востребован. Нужно продолжать.
— Степа, он думал, что это коврик.
— Детали не важны. Важно, что человек захотел это иметь.
Я не спорила. Я никогда не спорила. Я просто кивала, шла на кухню, готовила ужин, мыла посуду, ложилась спать. И каждое утро вставала в шесть, шла на пробежку, потом на работу, потом домой — и снова кивала.
Но в тот вечер, когда он заговорил о детях, я перестала кивать.
— Ань, — сказал Степан, намазывая хлеб маслом так, будто это холст — тщательно, с любовью, не жалея, — я думаю, пора детей заводить. Троих минимум.
Я чистила картошку. Нож замер в руке.
— Степа, — сказала я, — я работаю по двенадцать часов. Какие дети?
— Бросишь работу, — пожал он плечами. Так, будто я сказала «перезаряди телефон». Мелочь. Бытовуха. — Я обеспечу.
— Чем?
— Ну… душой. Вдохновением. Муж — это же глава семьи. А ты на кухне умеешь, вот и будешь там.
Я опустила картошку на стол. Посмотрела на него. На его руки, которые намазывали масло. На его лицо, которое было абсолютно спокойно. Он не шутил, не издевался, не провоцировал. Он говорил то, что думал. В этом был весь ужас.
— Степа, — сказала я, — ты не обеспечиваешь даже себя. Я покупаю еду. Я плачу за квартиру. Я плачу за электричество, за воду, за интернет, за телефон. Я покупаю тебе краски, холсты, уголь, карандаши. Ты ешь мою еду, спишь в моей кровати, пользуешься моим душем. И ты говоришь — «бросишь работу»?
— Ну да. Потому что я — мужчина. Я — глава семьи. Ты — женщина. Ты — мать. Это природой заложено. Учти, босячка мне не нужна.
— Природой заложено, что мужчина кормит семью.
— Я кормлю. Духовно.
— Духовно не едят.
— Ну, ты же ешь, — улыбнулся он. — Ты каждый день ешь. Значит, я тебя кормлю.
Я не нашла, что ответить. Не потому, что аргументов не было. А потому, что спорить с человеком, который не различает духовное и материальное, — как спорить с телевизором.
Через неделю Степан поднимает новый вопрос. Готовится к нему, как к диссертации. Я замечаю: он два дня сидит за ноутбуком — моим ноутбуком, естественно, своего у него нет — и что-то гуглит. Потом закрывает крышку, откидывается на спинку стула и говорит тем голосом, которым обычно объявляют о великих решениях:
— Ань, я тут подумал. Квартира у тебя хорошая. Большая. Москва. А я тут, можно сказать, на птичьих правах. Пропиши меня.
Я в этот момент глажу блузку. Утюг чуть не падает из руки.
— Зачем тебе прописка?
— Ну как — зачем? Я же мужчина. Мне нужна база. Я не могу творить без фундамента. Без прописки я как… — он задумывается, подбирая образ. — Орёл без гнезда.
— Ты не орёл, Степа. Ты кукушка, которая подложила яйца в чужое гнездо.
— Ну зачем ты так, — обижается он. Надувает губы. Как ребёнок, у которого отняли машинку. — Я же не прошу ничего такого. Просто штампик. Это же символ доверия. Ты меня не уважаешь?
— Я тебя уважаю. Но прописать не могу. Это моя квартира. Я её покупала. На свои деньги. Которые заработала. Стоя у плиты, между прочим. Для чужих людей.
— Ну вот! — он радуется, как будто поймал меня на чём-то. Глаза загораются, пальцы барабанят по столу — дирижёр, нашедший ритм. — Для чужих можешь, а для меня — нет. Значит, чужие тебе дороже.
— Степа, чужие мне платят. А ты — нет.
— Не в деньгах счастье.
— Нет, не в деньгах. Но без денег тоже не очень.
Он встаёт, подходит ко мне, кладёт руку на плечо. Рука тяжёлая, тёплая, безвольная.
— Аня, — говорит он мягко, — я же не какой-то там. Я — твой мужчина. Ты — моя женщина. Мы — семья. А семья — это общий дом. Общая прописка. Общие дети. Общая жизнь.
— Общая жизнь — это когда оба работают, Степа.
— Я работаю. Творчески.
— Ты лежал на диване три дня.
— Я думал.
— О чём?
— О серии «Пустота». Я же тебе рассказывал.
Я снимаю его руку с плеча. Аккуратно, как снимают ворсинку с пальто.
— Я подумаю, — говорю я.
— Вот! — он снова улыбается. — Вот это правильно. Подумай. А я пока набросаю, как будет выглядеть детская.
Он уходит в комнату. Через полчаса я захожу — он спит. На столе листок: детская, три кроватки, окно, солнце. Солнце — снова яичница. Видимо, это его фирменный стиль.
В один прекрасный вторник звонит домофон. Я открываю, думая — курьер с продуктами. Я заказала продукты через интернет, потому что после двенадцатой смены ходить в магазин — это выше моих сил.
На пороге стоит женщина. С чемоданом, который больше её — нет, который больше меня, больше Степы, больше двери. Он пузатый, с потёртыми колёсами и оторванной ручкой, обмотанной скотчем.
— Ты Аня? — спрашивает женщина. Голос у неё низкий, грудной, как у диктора на радиостанции «Шансон».
— Да.
— Я Наташа. Стёпина сестра. Он позвал меня в гости.
В этот момент в коридоре появляется Степан. В семейных трусах и футболке с пятном от борща — том самом, который он называл «арт-экспериментом», когда сжёг макароны. Он смотрит на Наташу, потом на меня, потом снова на Наташу, и лицо его озаряется.
— О, Наташка! Приехала! — Он обнимает её, топчась на месте, как медведь. — Ну заходи, заходи. Ань, ты не против? Она на недельку. Погостит. Она, выходит, твоя золовка.
Неделька начинается в апреле. Сейчас — я потом это пойму — сейчас июнь.
Наташа входит, катя чемодан по моему паркету. Колёса скрипят, оставляют тонкие царапины — я замечаю, но молчу. Наташа осматривает квартиру. Внимательно. Не как гостья — как риелтор перед оценкой. Открывает шкаф в коридоре, заглядывает. Проходит на кухню, открывает холодильник, смотрит внутрь. Заходит в ванную, щёлкает выключателем, проверяет свет. Открывает стиральную машину, трогает барабан пальцем, как врач — пульс.
— Холодильник хороший — произносит она с уважением. — Неплохо живёшь.
— Я работаю, — отвечаю я.
— Да-да, — кивает Наташа, закрывая холодильник. — Стёпа рассказывал. Шеф-повар в ресторане. Ну, это хорошо. Женщине полезно уметь готовить.
— Я не «умею готовить». Я шеф-повар. Это профессия. Я училась четыре года и прошла стажировку в двух ресторанах.
— Ну, тем более. Значит, в твоём доме голодной не будешь. Даже борщ на свином молоке сможешь приготовить.
Степан стоит рядом, улыбается, как будто он что-то организовал. Как будто он пригласил гостью в мой дом, в мою квартиру, за мой счёт — и это его заслуга.
— Наташ, давай я покажу тебе твою комнату, — говорит он. — Вот эту. Она пустая.
— Она не пустая, — говорю я. — Там мой спортзал. Велотренажёр, гантели, коврик.
— Ну, Наташа не будет на тренажёре спать, — смеётся Степан. — Раскладушку ей поставим.
Я смотрю, как Степан тащит чемодан в мою вторую комнату. Как Наташа идёт следом, по дороге трогая вещи — вазу на полке, штору, абажур. Как она открывает дверь, осматривается, кивает и говорит:
— Нормально. И окно на север. Я на север плохо сплю.
— Наташа, — я стою в дверях, — ты правда только на неделю?
— Ну, Стёпа сказал — можно дольше.
— Стёпа сказал?
— Ну да. Он же хозяин.
— Это моя квартира, Наташа.
— Ну, Стёпа сказал, что ваша. Общая.
Я поворачиваюсь к Степану. Он стоит рядом, и лицо у него такое, как у человека, который сказал «общая», потому что так удобнее. Не потому что верит — потому что так проще.
— Степа, — говорю я, — это не общая квартира. Это моя квартира. Я купила её. На ипотеку, которую я выплатила за восемь лет, работая по двенадцать часов в сутки.
— Ну, Аня, — машет он рукой, — не надо об этом. Наташа устала с дороги. Дай ей отдохнуть. Потом поговорим.
Потом. Это слово — «потом» — стало нашим главным словом. Потом поговорим. Потом решим. Потом обсудим. Потом — это значит «никогда».
Наташа не просто приехала — она осела. Как дым. Незаметно, но ощутимо. Как запах, который ты сначала чувствуешь, потом привыкаешь, а потом не понимаешь, чем пахнет — и плохо это или нет.
Первое, что она делает, — переставляет сольницу на кухонном столе. Просто берёт и переставляет. С одного края стола — на другой. Я замечаю вечером, прихожу со смены, смотрю: сольница не там. Думаю — показалось. Второе — она меняет занавеску в ванной. Мою занавеску, белую с рисунком, на свою — розовую, в цветочках, привезённую, видимо, в том самом чемодане. Третье — она объявляет, что спать на раскладушке неудобно и она займёт комнату, «которая всё равно пустая».
— Наташа, там не пусто, — говорю я. — Там мои тренажёры.
— Ну, я их сдвинула. К стенке. Нормально.
Я захожу в комнату. Мой велотренажёр прижат к стене, как наказанный ребёнок. Гантели — под столом. Коврик для йоги — свёрнут и засунут за шкаф. А в центре стоит раскладушка — нет, не раскладушка, моя раскладушка. Наташина раскладушка, которую Степан зачем-то купил на «Авито» за пятьсот рублей, и она скрипела при каждом движении.
Я прихожу со смены — ноги гудят, спина ноет, плечи каменные. Хочу сесть в кресло. Но в кресле — Наташа.
— Аня, — говорит она, не вставая, не отрывая глаз от экрана, — ты омаров купила?
— Нет.
— Надо было купить. Стёпа омаров любит. Ты же знаешь.
— Наташа, я работала двенадцать часов. Я только вышла.
— Ну и что? У меня пятеро детей было — и всё успевала. Пока в интернат спиногрызов не сдала.
Пауза. Длинная, как тоннель.
— Там им лучше, кстати, — добавляет она. — Государство обеспечивает. Кормят, одевают, учат. Я бы и больше родила, но мужья… ну, ты знаешь.
— Не знаю.
— Ну, Стёпа не рассказывал? Первый муж — пил. Второй — гулял. Третий — и пил, и гулял, и вещи выносил. Я ему прощала. Потом устала. Сдала детей — и поехала искать нормального. Не хочу быть РСП.
— И как? Нашла?
— Пока нет. Но я — женщина видная. Ещё найду.
Степан рядом кивает. Он весь на её стороне. Точнее, на стороне, где кормят и где можно лежать.
— Наташа — опытная женщина, — говорит он, не отрываясь от экрана. — Ей виднее.
— Что — виднее?
— Ну, как жить. Она замужем была. Три раза. Она знает, как семья устроена.
— Степа, она трёх мужей бросила и пятерых детей сдала. Это — «как семья устроена»?
— Это — жизненный опыт, Аня. Не будь такой категоричной.
Я иду в ванную. Сажусь на край ванны. Сижу. Долго. В розовой занавеске отражается свет, и кажется, что я в розовом тумане. Может, я и правда в тумане. Может, я живу в тумане уже год. С человеком, который не работает, не моет посуду, не различает духовное и материальное. И теперь — с его сестрой.
Наташа находит во мне главную мишень. Не сразу — постепенно, как вода находит трещину. Она начинает с мелкого: «Аня, ты почему не купила свиное молоко?», «Аня, у тебя бельё в машинке с вечера — надо было развесить», «Аня, ты свет в коридоре не выключила». Мелочи, на которые я не отвечаю, потому что устала, потому что не хочу, потому что — зачем?
Но потом она бьёт в главное. В то, что болит. В то, чего я стыжусь, хотя стыдиться не должна.
— Ты повар, — говорит Наташа за ужином. Ужин — её: сварила макароны, к макаронам — кетчуп, к кетчупу — лекция. — И должна кормить мужа.
— Он мне не муж, — отвечаю я.
— Ну, гражданский. Это одно и то же.
— Это не одно и то же, Наташа.
— Одно, — отрезает она, макая макаронину в кетчуп. — Я три раза была замужем. Официально. Кормить надо всех.
Степан жуёт макароны и кивает. Он на своей стороне. Точнее, на стороне, где кормят.
— Аня, — вступает он, — ну правда. Ты бы хоть борщ сварила.
— Ты мой борщ ел. Он тебе не понравился. Ты сказал, что «вода с капустой».
— Ну… — он мнётся, вертит вилку в макаронах, — может, тогда плохо сварила. А сейчас научилась. Ты же в ресторане работаешь, у тебя опыт.
Я смотрю на него. Потом на Наташу. Потом на макароны — они переварены, раскисли, как вата. Кетчуп — «Каждый день», самый дешёвый, который Наташа нашла в «Пятёрочке». На столе — хлеб, недоеденный, с отпечатками пальцев. На скатерти — пятно. Моей скатерти. Белой, льняной, которую я привезла из Италии — не из магазина, из поездки, единственной за три года.
— Степа, — говорю я, — ты мне говоришь, как мне варить борщ? Ты, который сжёг макароны три недели назад?
— Это был арт-эксперимент.
— Арт-эксперимент? Ты кинул макароны в кастрюлю и забыл на плите. Они сгорели. Кастюля — чёрная. Мне пришлось её три дня отмачивать.
— Ну, значит, не получился эксперимент. Бывает. Дали не все рождаются Винсентами.
— Степа, ты не Дали. Ты даже яичницу не можешь пожарить.
— Я — творец, Аня. Не повар.
Наташа смотрит на нас, как смотрят на теннисный матч. Голова — влево, вправо, влево. Потом вмешивается:
— Аня, ты не права. Мужчине не обязательно уметь готовить. Это — женское дело. Ты должна обеспечивать семью. Детьми, едой, уютом.
— Я обеспечиваю. Едой. Уютом. И деньгами. Чего не хватает?
— Детей не хватает. И покорности.
Я чуть не поперхнулась. Покорности. Это слово — «покорность» — я слышу впервые в жизни. Моя бабушка — та, что из деревни, та, что растила четверых одна — никогда не говорила «покорность». Она говорила «работать надо» и «не ной». А Наташа говорит «покорность», как будто это блюдо в меню. «Здравствуйте, мне покорность и гарнир, пожалуйста».
— Наташа, — говорю я, — я не буду покорной. Я буду собой.
— Ну, тогда не обижайся, если Стёпа найдёт другую. Бизнес леди с баблом.
— Пусть ищет.
Степан поднимает глаза от макарон. В них — обида. Настоящая, детская, глубокая.
— Аня, зачем ты так? Я же не говорю, что найду другую.
— Ты не говоришь. Но Наташа говорит за тебя.
— Наташа — за семью.
— Наташа — не семья. Наташа — гостья.
Наташа встаёт. Берёт тарелку, несёт в мойку. Ставит. Не моет. Возвращается в кресло.
— Я — сестра, — говорит она. — Кровь. А ты — так. Подруга. Гражданская. Без штампа.
— Без штампа я кормлю твоего брата. Без штампа я стираю его носки.
— Ну, значит, ты хорошая подруга. Только подруги — они приходят и уходят. А семья — остаётся.
Наташа, освоившись, переходит в наступление. Теперь она не просто гостья — она комиссия. Она проверяет, оценивает, выносит вердикт. Каждое утро — как экзамен, к которому я не готовилась.
Однажды я возвращаюсь с пробежки. Восемь километров по набережной, потом растяжка в парке, потом душ. Я вхожу в кухню — Наташа уже там. Сидит за столом, пьёт мой кофе из моей кружки, ест сыр.
— Аня, — говорит она, — я тут подумала. Стёпа — мужик хороший. Художник. Творческий. А ты его не ценишь.
— Наташа, он год не работает.
— Он творит.
— Он что-нибудь написал за этот год?
— Он в процессе.
— «В процессе» — это не результат.
— Аня, — Наташа ставит кружку, смотрит на меня так, как смотрят на несмышлёного ребёнка, — результат — это дети. Вот что — результат. А картины — это так. Побочка.
Я не отвечаю. Наташа расценивает молчание как приглашение продолжить.
— И ещё, — говорит она, — про детей. Ты что, не хочешь от Стёпы детей? Женщина, которая не хочет детей, — это ненормально. Ты понимаешь, что тебе уже не восемнадцать?
— Мне двадцать девять, Наташа.
— Вот именно. Время уходит. Я вот родила пятерых — и ничего. Хотя… — она на секунду задумывается, смотрит в окно, — может, троих бы хватило. Но это уже неважно. Главное — рожать. А ты в спортзале бегаешь вместо того, чтобы семью строить.
— Я бегаю, потому что мне нравится. Потому что это — моё тело. Моё здоровье.
— Твоё тело — для детей. Это — природой заложено.
— Природой заложено, что я сама решаю, что с моим телом делать.
Наташа качает головой. Жалеюще. Как я — когда вижу недосолённый суп.
В этот момент входит Степан. У него полотенце на голове — тюрбан, как у мыслителя. На ногах — мои тапочки, розовые, женские. Он не видит в этом ничего странного.
— Ань, — говорит он, — ну правда. Пропиши меня, роди мне детей — и всё. Будем жить. Я картины писать начну. Ты готовить. Наташа поможет.
— Чем поможет? — спрашиваю я.
— Ну… — он мнётся, перебирает полотенце на голове, — Наташа опытная. Она знает, как детей воспитывать.
— Она их в интернат сдала.
— Ну, это… жизненные обстоятельства. У неё не было выбора. Зато она мать-героиня.
— У неё было три мужа и пять детей. Это — не обстоятельства. Это — выбор.
— Аня, — Наташа поднимает голос, — не суди, да не судима будешь. Ты вот — одна. Ни мужа, ни детей. Только работа и спортзал. Это — жизнь? Это — существование. А я — жила. По-настоящему.
— По-настоящему — это когда твои дети в интернате?
— По-настоящему — это когда ты рожаешь, растишь, теряешь, снова рожаешь, снова теряешь — и не сдаёшься. Я — не сдалась. Я ищу. Я — в поиске.
— В поиске чего?
— Мужа. Нормального. Который обеспечит. Который в Дубаи повезет.
— Наташа, ты приехала искать мужа? В Москве? У меня?
— Я приехала к брату. А у брата — ты. А у тебя — квартира. Москва. Тут — возможности.
— Какие возможности?
— Ну… — Наташа смотрит на Степана, Степан смотрит на Наташу, оба смотрят на меня, и я понимаю: я — возможность. Моя квартира — возможность. Моя зарплата — возможность. Моя жизнь — возможность. Для них.
В субботу я просыпаюсь от запаха. Не от кофе — от горелого. Резкого, едкого, как будто жгут пластик. Я вскакиваю, иду на кухню. Наташа жарит блины. На моей плите. В моей сковородке — чугунной, тяжёлой, которую я привезла от бабушки, единственной вещи от неё. Блины пригорели — чёрные, как угли, к ним прилипли куски теста, сковородка дымится. Кухня — в дыму. Окно закрыто.
— Наташа, что ты делаешь?
— Блины пеку. Стёпа захотел.
— Наташа, открой окно!
— Зачем? Сквозняк будет. Стёпа простудится.
— Наташа, у нас дым!
— Ну, немного. Блины вот только… — она берёт лопатку, пытается перевернуть блин, он рвётся, тесто липнет, чёрные крошки разлетаются по плите. — Ну, не получаются. Тесто плохое.
— Тесто — для сырников. Ты взяла тесто для сырников и пожарила блины?
— Ну, я подумала — какое тесто. Всё тесто — одинаковое.
— Наташа, это не одинаковое. Это — разное. Это — как… как… — я не нахожу сравнения, потому что в её мире всё одинаковое. Всё — «ну, и что». Всё — «для семьи стараюсь».
Я смотрю на кухню. На пригар на любимой сковородке. На грязные тарелки — две, три, четыре, сколько она накопила за утро? На крошки на полу. На кетчуп — снова на столе, снова «Каждый день». На Степана, который сидит за столом и рисует что-то на салфетке — «набросок будущего».
— Степа, — говорю я тихо. Не кричу — тихо, потому что когда я кричу, меня не слышат, а когда я шепчу — все оборачиваются. — Скажи мне одну вещь. Что ты сделал для этой квартиры за год? Что ты починил? Что ты купил? Что ты приготовил? Что ты убрал?
Степан открывает рот. Закрывает. Открывает. Закрывает. Он — рыба на берегу. Я вижу, как он перебирает в голове варианты, и все — пустые.
— Я… — начинает он, — я духовно обогащал атмосферу.
Я наклоняюсь, беру салфетку с «наброском». Там нарисован домик. Домик кривой, с трубой набекрень. С солнцем, похожим на яичницу. Рядом — дерево. В окне — точка, которая должна быть лицом.
— Это наш будущий дом, — говорит Степан, и голос у него меняется — становится мягким, мечтательным, как у ребёнка, который рассказывает про космос. — Я его представляю. Где-нибудь за городом. С садом. С верандой. Ты будешь готовить, я — рисовать. Дети будут бегать по траве.
— Степа, — я выпрямляюсь, — это нарисовано на моей салфетке, за моим столом, в моей квартире, где ты живёшь бесплатно, ничего не делаешь и ещё хочешь, чтобы я тебя прописала и родила тебе детей?
— Ну… — он мнётся, и я вижу, как ему неловко, и я вижу, что ему неловко не потому что он понимает, а потому что я сказала это вслух. Ему неловко от громкости, не от содержания. — Ну, да.
— Наташа, — я поворачиваюсь к сестре, — ты приехала на неделю. Живёшь два месяца. Не работаешь. Ешь мою еду. Критикуешь меня в моём доме. Что-то не так?
— Я для брата стараюсь, — отвечает Наташа. И выпрямляется, и смотрит прямо, и голос её не дрожит, потому что она верит. Она — верит в то, что говорит. Это — страшнее всего. — Семья — это святое. Я — кровь. Я — родная. А ты — так. Подруга. Гражданская. Я — не нахлебница. Я — сестра. Сёстры — не нахлебницы.
— Сёстры, которые приезжают на неделю и живут два месяца — нахлебницы, Наташа.
— Аня, не смей так со мной разговаривать! — Наташа встаёт, и кресло откатывается, и лицо у неё красное, и кулаки сжаты, и она большая, и в этот момент я вижу в ней всё: деревню, три мужа, пять детей, интернат, чемодан, розовую занавеску, переставленную сольницу, сгоревшие блины, кетчуп «Каждый день».
— Вот именно, — говорю я. — Семья. А вы — не семья. Вы — нахлебники. Проваливайте из моего дома или я вызову милицию.
Я даю им час. Час на сборы. Я говорю это спокойно, без крика, без слёз, без драмы.
Степан не понимает сначала. Думает — шутка. Смотрит на меня, ждёт улыбки. Я не улыбаюсь. Он смотрит на Наташу — она пожимает плечами. Он снова на меня. И тогда, медленно, как рассвет, до него доходит.
— Аня, — он встаёт, и голос у него дрожит, и руки дрожат, и полотенце падает с головы, как корона с поверженного царя, — ты чего? Ты серьёзно? Я же… я же не на улице буду?
— Ты взрослый мужчина, Степа. Ты разберёшься.
— Куда я пойду? У меня ничего нет. Ни работы, ни денег, ни жилья.
— Ты их и не искал.
— Аня, ну я… — он начинает плакать. Не красиво, не как в кино — по-настоящему, некрасиво, соплями, всхлипами, мокрым лицом. — Ну я же не виноват, что у меня не получается. Я пытался. Я старался. Я… я рисунки рисовал. Я думал. Я хотел. Я…
— Степа, ты не «не получалось». Ты не пытался. Ты лежал на диване и ждал, что я всё сделаю. Я всё сделала. Дальше — сам.
— Аня, прошу. Не надо. Я найду работу. Прямо завтра. Ну, послезавтра. Я правда. Я только начну — и сразу найду. Я знаю, что найду. Я…
— Степа, ты говорил это полгода назад. И год назад. И когда сжёг макароны, и когда перепутал адреса, и когда продал закат слепому.
— Но я правда изменюсь.
— Степа, ты не изменишься. Ты — это ты. И это — не плохо. Это — просто не здесь. Не у меня. Не за мой счёт.
Наташа пакует вещи. Медленно, с достоинством. Она не плачет — она оскорблена. Не выгоном — отношением. Она считает, что я не права, что я не понимаю, что я — «не та женщина». Она складывает полотенце в чемодан, потом розовую занавеску — мою, которую она повесила в ванной и собирается забрать. Потом кружку — мою, из которой пила кофе каждое утро.
— Наташа, — я стою в дверях, — кружку оставь.
— Я к ней привыкла.
— Это моя кружка.
— Жадная ты, Аня. Вот потому и одна. Потому что всё — твоё. «Моё, моё». Не делишься. Не отдаёшь. Жадина.
— Наташа, у тебя пять детей в интернате и три разведённых брака. Может, не тебе учить, какая женщина кому нужна?
Наташа открывает рот. Закрывает. Открывает. Закрывает. В этот момент она и Степан — одно лицо. Та же мимика, тот же ритм, та же беспомощность перед словом, которое не помещается в их картину мира.
— Я тебя предупреждала, Стёпа, — говорит Наташа, складывая чемодан. Она говорит это не мне — ему. Как будто я — не в комнате. — Она тебя не ценит. Такая женщина — не для тебя. Тебе нужна другая. Которая понимает. Которая слушает. Которая варит борщ и рожает детей и не возражает.
— Наташ, — Степан всхлипывает, — ну ты же не уедешь сразу? Мы вместе поедем?
— Куда? — спрашивает она.
— Ну… домой. К вам. В деревню.
— Степа, вали к маме в коммуналку.
Степан сидит на кровати — на моей кровати, на которой спал год, на белье, которое я стирала каждую неделю, — и плачет. Наташа стоит в коридоре, чемодан у ног, и смотрит в потолок, как будто ждёт ответа от Бога. Бог молчит.
Через час они уходят. Степан выходит первым — в своей драной джинсовке, с рюкзаком, из которого торчит свёрнутый холст. Закат над берёзовой рощей.
Наташа — за ним. Чемодан катится по лестнице, колёса скрипят, и звук — как эхо. Она не оборачивается. Она гордая. Она — «не нахлебница, а сестра». Сёстры не оборачиваются. Они уходят — и всё.
Дверь закрывается. Щелчок замка — тихий, аккуратный, как точка в конце предложения. Я стою в коридоре. Тишина — густая, плотная, как вата.
Я иду на кухню. Сковородка — обгоревшая, чёрная, с пригаром, въевшимся в чугун, как татуировка. Я беру губку. Потом ставлю её обратно. Беру металлическую щётку. Потом — соль. Потом соду. Потом — всё вместе. И тру. Долго. Сильно. Тру так, как будто тру не сковородку, а год. Год, в котором я молчала. Год, в котором я кивала. Год, в котором я мыла посуду за человеком, который называл меня «женщиной с кухни» и хотел, чтобы я родила ему троих детей.
Сковородка — чистая. Не как новая — новая она уже не будет. Но чистая. Я ставлю её на плиту. Открываю холодильник — пустой. Вычищенный Наташей за два месяца до последней банки горошка, до последнего яйца, до последнего пакета молока. Я стою перед пустым холодильником, и мне смешно. Мне смешно, потому что это — метафора. Холодильник — это я. Полная, но пустая. Наполненная, но вычерпанная.
Я закрываю холодильник. Ставлю чайник. Достаю кружку — свою, любимую, белую, без рисунка. Ту, которую Наташа пыталась забрать. Наливаю кофе. Сажусь за стол. На чистый стол, без крошек, без кетчупа, без солёницы на чужом месте. За окном — Москва. Серое небо, жёлтые фонари, мокрый асфальт. Там — мой ресторан, куда завтра идти. Там — мои повара, мои поставщики, мои рецепты, мои двенадцать часов на ногах. Там — моя жизнь, которую я строила сама. Не «духовно обогащала» — строила. Руками. Ногами. Спиной. Головой.
Звонит Степан. Я смотрю на экран — его лицо, фото, которое я сделала год назад, когда он улыбался на балконе с чашкой кофе. Он был красивый. Он был — на минуту — тем, кого я хотела видеть. Я беру телефон, сбрасываю. Звонит снова. Сбрасываю. Пишет сообщение: «Аня, я могу вернуться? Я буду стараться. Я найду работу. Я нарисую тебе портрет. Пожалуйста. Я тебя люблю».
Я читаю. Долго. Каждое слово. «Найду работу» — не нашёл за год, найдёт за ночь. «Нарисую портрет» — нарисует, как закат, как домик, как солнце-яичницу. «Я тебя люблю» — это он говорит, когда ему плохо. Не когда мне — ему. Любовь как инструмент, как ключ от двери, которую он не может открыть, потому что рук нет — только «творческие».
Я удаляю сообщение. Ставлю телефон экраном вниз. Допиваю кофе и улыбаюсь.