Знаете, что самое мерзкое? Не когда тебя пилят. А когда пилит человек, который сам ни разу в жизни не заработал ни копейки. Лежит на твоём диване, в твоей квартире, ест твою еду — и ещё имеет наглость спрашивать, почему ты мало зарабатываешь.
Жена и муж
Я пришёл со смены в начале восьмого. На шахте помылся, переоделся — чистые джинсы, футболка, куртка. Нормально выглядел, нормально пах. Двенадцать часов под землёй — спина не разгибается, но это уже привычное. Разделся в прихожей, повесил куртку. Хотел просто сесть и пять минут посидеть молча. Пять минут. Тишины. И чтобы никто не трогал.
Клава лежала на диване, подложив под себя две подушки, ноги в шерстяных носках на подлокотнике. Телефон в руках. Листала что-то, иногда вздыхала, иногда хмыкала и ковырялась в носу. Экран мелькал: пальмы, вода, белые домики, загорелые люди с коктейлями. Я знал, что это: Мальдивы. Опять Мальдивы.
Прошёл на кухню, поставил чайник. Открыл холодильник — полный, я вчера закупил: мясо, овощи, сыр, молоко, фрукты. Клава, конечно, ничего не готовила, но зато успела съесть банку красной икры и половину винограда — веточки на столе валялись. Я снял сковороду, порезал картошку, кинул мясо.
Клава даже не посмотрела в мою сторону. Но заговорила — ровно, будто со мной и не разговаривала, а просто думала вслух:
— Сколько сегодня отгрёб?
— В смысле?
— Ну сколько заработал. За смену.
— Клава, я зарплату раз в месяц получаю. Ты что не знаешь.
— Ну ладно, в месяц. Сколько в этом месяце будет?
— Сто пятьдесят. Может, сто шестьдесят, если премию дадут.
Сто пятьдесят — сто шестьдесят тысяч — это нормальные деньги для Кузбасса. Не олигарх, но и не нищий. Квартира моя, купленная на свои. Машина во дворе — бушный Астон Мартин ДБХ 707. Холодильник полный. Одежда нормальная. Мне хватает.
Клава фыркнула:
— Сто пятьдесят. А ты думаешь, на что мы жить будем.
— А что, не хватает?
— Данил, мне двадцать восемь лет. Я ни разу не была на Мальдивах и в Дубаи. Ни разу. Ты понимаешь? Ни разу.
— Мы ездили в Сочи, Турцию, Египет, Владик.
— Это не море, Данил. — Это лужи для нищебродов. Все нормальные люди летят на Мальдивы и Сейшелы.
Я молчал. Жарил картошку с мясом. Клава продолжала, не отрываясь от телефона:
— Вот смотри. Сейшелы. Двести двадцать тысяч на двоих. Это же не деньги. Люди ездят каждый год, как в отпуск. Нормальные люди.
— Двести двадцать тысяч — это полторы моей зарплаты. За десять дней отдыха.
— Ну и что? Можно накопить. Откладывать понемногу.
— Клава, я откладываю. На ремонт, на машину, на баню на даче. Нам есть на что тратить.
— Вот именно. На ремонт, баню. Ты живёшь как дед. Тебе двадцать девять, а ты уже думаешь как пенсионер. Нормальные мужики женшин на Мальдивы возят.
— Какие нормальные?
— Все! Ленка — её в прошлом году в Турцию свозили. Ира — в Дубаи. А я? Я с тобой как на цепи сижу. Три года — ни разу не выбрались дальше Египта.
Я выложил картошку в тарелку, сел за стол. Клава не вставала с дивана. Голодная? Наверное. Но ждёт, пока я пожарю, накрою, позову. Так повелось. Я ем — она рядом, но не ест. Потом, когда я закончу, разогреет себе.
— Клава, я не против отпуска. Давай в Анапу. Или в Геленджик. Недорого, тепло, море.
— Анапа, — она произнесла это так, будто я предложил ей помойку. — Данил, Анапа — это для бедных. Мне двадцать восемь, я хочу нормальный отпуск. Бунгало, океан, а не каменистый пляж с бычками.
— Значит, не хочешь.
— Не хочу так. Хочу нормально отдыха.
Она говорила «нормально» — а я слышал «дорого». Клава не хотела отпуск. Клава хотела фотки. Фотки, которые можно выложить. Бунгало, океан, коктейль — и подпись: «С мужиком на море». Чтобы подруги завидовали. Это было главное. Не море, не отдых — а чтобы завидовали.
Доел, помыл тарелку, вытер стол. Клава листала дальше.
Я ухожу на смену в восемь вечера. Клава в это время уже лежит на диване — пижама, чай, печенье, какой-нибудь сериал. Прихожу в семь-восемь утра — она спит. Или уже не спит, а опять лежит с телефоном. Вокруг неё — фантики, обёртки от конфет, пустая чашка, тарелка с подсохшими крошками. На кухне — немытая сковорода, в раковине — чашки, на столе — крошки. Пол не мыт. В ванной — её бельё брошено в кучу, мокрое полотенце на полу.
Я прихожу уставший, а у меня ещё одна смена дома.
Первые годы — ну, думал, с кем не бывает. Все устают, все ленятся. Может, найдёт работу, втянется. Говорил с ней — спокойно, без наезда.
— Клава, может, устроишься куда? Хотя бы на полставки. Продавцом, кассиром, оператором. Ты же работала раньше, в магазине.
— Я и сейчас работаю. Дом держу.
— Что ты держишь? Я прихожу — грязь, немытая посуда. Ты даже свое нижнее белье меняешь раз в месяц, а купается и то реже.
— Ну так убери. Ты лучше знаешь, как тебе нравится. Меня все устраивает.
— Клава, я двенадцать часов под землёй вкалывал. Прихожу — хочу отдыхать, а не полы мыть.
— А я, по-твоему, целый день что делаю? Думаешь, я отдыхаю? Я тоже устаю.
— От чего?
— Ты что, мне отчёт писать предлагаешь? Я домохозяйка. Это тоже работа.
Пробовал по-другому. Сам убирал — молча, без упрёков. Думал, увидит и присоединится. Не присоединилась. Видела, что я мою пол после смены, и говорила:
— Молодец. Вот видишь, можешь, когда хочешь.
Иногда просил — не требовал, а просил:
— Клава, протри пыль на полках. Я не успеваю.
— Я не прислуга. Я жена. Жена не для того, чтобы полы мыть.
— А для чего?
— Для поддержки. Для тепла. Чтобы дома кто-то ждал.
— Ну так жди. И протри пыль.
— Ты меня учишь?!
И замолкала на полдня. Ходила мимо меня с таким лицом, будто я ей задолжал. Я мыл посуду, стирал бельё, готовил — а она лежала и молчала. И это молчание было хуже, чем крик.
Однажды пришёл со смены и обнаружил, что Клава испекла торт. «Наполеон». Крем, слои, всё как надо. Я обалдел. Сел за стол, жду.
— На, — говорит, — ешь. Для тебя старалась.
Отрезал кусок. Торт был вкусный, ничего не скажу. Но потом она достала телефон, сфоткала его при хорошем свете, выложила, подписала: «Умею не только работать, но и радовать любимого». Двести лайков. Торт она испекла один раз. Пыль протереть — ни разу.
Через месяц я предложил:
— Клава, может, на курсы пойдёшь? Маникюр, брови. Сама будешь зарабатывать, да и мне полегче.
— Мне? На курсы? Ты что, мне денег мало даёшь?
— Я не про деньги. Я про то, чтобы ты делом занялась.
— Я занята. Дома.
— Клава, ты дома ничего не делаешь.
— Всё. Пошёл ты. Я не прислуга, не кухарка и не уборщица. Я жена. Хочешь, чтобы я ещё и работала — женись на работящей.
Я не нашёл, что ответить. Потому что в чём-то она была права — жена не прислуга. Но и не мебель. А Клава была мебелью. Диванной. Бесполезной и требовательной.
Прописка. Вот из-за чего всё и полетело. Клава завела этот разговор в марте. Я сидел на кухне, чинил замок от входной двери — заедал, не закрывался до конца. Клава сидела напротив, курила «Беломор», стряхивая пепел в крышку от банки.
— Данил, мне нужна прописка.
Отвлёкся от замка, посмотрел на неё.
— Зачем?
— Как зачем? Я тут живу. Третий год. А прописки нет. Я никто. Приходит почта — не мне. К врачу иду — не могу. Справки не дают.
— Ты человек. Но прописка — это серьёзно. Ты прописана — ты имеешь право на мою квартиру. А если мы поссоримся и ты уедешь — я тебя выселить не смогу. Пойдёшь в суд, будешь требовать часть.
— Ты что, уже думаешь, как меня выгнать? Заранее готовишь?
— Я не готовлю. Я не хочу проблем.
— То есть ты мне не доверяешь.
— Я тебя знаю.
Повисла пауза. Клава докурила, затушила сигарету о крышку. Потом — тихо, но так, что мурашки по спине:
— Значит, ты меня держишь за временную. Пожить вместе — это можно, а прописать — нет?
— Клава, я квартиру на свои деньги купил. До тебя. Это моя собственность. Я никого прописывать не обязан.
— А я тебе кто? Так, побегать-поехать?
— Ты мне жена. Но квартира — моя.
— Жена без прописки. Это не жена, Данил. Это квартирантка.
Я не ответил. Вернулся к замку. Клава швырнула крышку в раковину — та звякнула — и вышла из кухни. Хлопнула дверью комнаты. Через минуту — звук телевизора, погромче, чем обычно.
На следующий день — снова. С другого боку:
— Меня на работу не берут без прописки. Ты понимаешь? Хочу работать, а не могу.
— Клава, ты и с пропиской не работала. Когда у тебя был вид на жительство — тоже не работала.
— Это другое. Тогда было другое.
— Чем?
— Не твоё дело.
Через неделю — снова:
— Все мужики прописывают. Ленку — прописал. Иру — прописил. Все. Один ты жадный.
— Я не жадный. Я осторожный. Квартира — моя. Купил на свои. Если я кого пропишу, а он съедет — я его не выселю потом.
— Ты меня сравниваешь с кем-то чужим? Я твоя жена!
— А жена — это разве гарантия? Жёны тоже уходят.
— Ну, вот ты и готовишься к тому, что я уйду! Заранее!
— Клава, я не готовлюсь. Но ты сама только что сказала — «уйду». Значит, думаешь об этом.
Она замолчала. Зло замолчала. Я устал об этом говорить. Она — нет. Каждый день, по три-четыре раза. Иногда вечером, когда я лёг спать. Иногда утром, когда собирался на смену. Не давала забыть ни на день.
Мальдивы и Сейшелы стали её навязчивой идеей. Каждый вечер — одно и то же. Садилась рядом, сувала телефон в лицо — смотри. Бунгало на сваях, прозрачная вода, белый песок, люди в белых халатах пьют что-то из кокоса. Цены внизу мелким шрифтом — но Клава знала их наизусть.
— Вот, смотри. Мальдивы. Бунгало над водой. Двести двадцать тысяч на двоих, десять ночей, завтраки включены.
— Клава, я же уже говорил, что это полторы моих зарплаты. За десять дней.
— Ну и что? Отложим. Не сразу, за пару месяцев.
— У нас на эти «пару месяцев» коммуналка, еда, бензин. Я машину чиню. Квартиру ремонтирую, баню строю.
— Вот ты какой. Мелочный. Думай шире.
— Я думаю реалистично.
— Ты не мечтаешь. Тебе что, ничего не хочется?
Мне хотелось спать. Хотелось, чтобы дома было чисто. Чтобы Клава хоть раз сказала «спасибо» — не за что-то конкретное, а просто так. Но я это не сказал. Знал — рассмеётся или скажет «спасибо — это для слабаков».
— Нормальные люди, — продолжала она, — откладывают, копят, едут. А ты? В на шахте работаешь и копейки получаешь.
— Это работа, Клава. Хорошая работа. Платят нормально.
— Платят нормально, — она произнесла это так, будто я сказал «платят отвратительно». — Данил, сто пятьдесят тысяч — это не деньги. Нормальные мужики — в торговле, в деле. У Ленки муж — у него две точки, три машины. А у тебя — каска, фонарь и интерферометр.
— Зато у меня стабильность. Стаж, страховка, пенсия.
— Пенсия! — она рассмеялась. — Ты в двадцать девять лет про пенсию думаешь. Ты дед.
— Я не дед. Я с мозгами.
— Это то же самое, что скучный. Только вежливее.
Она говорила это с такой горечью, будто я украл у неё жизнь. Я зарабатываю нормально. Не миллионы, но хватает на всё — на еду, на одежду, на квартиру, на машину. Мне не нужно было больше. А Клаве нужно было всё. И ещё немного. И ещё. Не потому что она хотела жить лучше — а потому что хотела жить не хуже, чем другие. Чтобы фотки были красивее, чем у Ленки. Чтобы отпуск был дороже, чем у Иры. Чтобы чемодан — больше. Чтобы завидовали.
— Давай так, — сказал я как-то. — Я отложу. За полгода наберём. Поедем не на Мальдивы, но в нормальное место. В Бразилию. Пять звёзд, всё включено.
— Бразилия, — она закатила глаза. — Данил, Бразилия — это для тех, кто не может позволить Мальдивы. Для нищебродов. Так одни фавеллы и голод.
— А если Турция?
— Я не хочу Турцию. Я хочу нормальную страну.
— Что для тебя «нормально»?
— Мальдивы. Или Сейшелы. Или хотя бы Дубаи.
— Дубаи — это тоже дорого.
— Ну вот. Опять ты про деньги. Вечно ты про деньги.
— Клава, а ты про что?
— Я про жизнь. Про то, как жить надо. А не существовать.
Она говорила «жить» — а я слышал «тратить». Потому что для Клавы жить и тратить было одно и то же.
Клава стала задерживаться «у подруги». Сначала на час-два. Потом на полдня. Потом на весь вечер. Я не спрашивал. Не потому что не было интересно — а потому что знал: спрошу — скандал. «Ты мне не доверяешь? Контролируешь? Ты собственник?»
Но я видел. Телефон она теперь клала экраном вниз. Раньше — вверх, чтобы не пропустить уведомление. Теперь — вниз, в стол. Когда звонил — брала и уходила в ванную. Включала воду. Разговаривала тихо. Я слышал только смех — её, звонкий, незнакомый. Так она со мной не смеялась. Давно не смеялась.
Потом начала приносить вещи. Новый маникюр — акриловый, с блёстками. Пакет из «Золотого Яблока» — духи, тушь, помада. Новая куртка — не из нашего бюджета. Я молчал. Клава, заметив мой взгляд, сказала первая:
— Ленка мне на день рождения подарила.
— День рождения у тебя в октябре.
— Ну, опоздала. Бывает.
— А куртка?
— Какая куртка? Эта? Ленка отдала, не подошла.
— Ленка каждый месяц тебе отдает, что «не подходит»?
— Ты что, следишь за мной?
— Я не слежу. Я глаза имею.
— Ну и смотри себе. А на меня не пялься.
Я не стал спорить. Спорить с Клавой — это как спорить с ветром.
Однажды сидели на кухне. Я ел борщ — наварил на два дня, с мясом, со сметаной. Клава ковыряла огурец, «на диете». И вдруг:
— Знаешь, у Ленки есть знакомый. Равшан. Из Таджикистана. Бизнесмен.
— Бизнесмен, — повторил я, не поднимая головы из тарелки.
— Да. У него свои точки. Сеть. Торговля. Серьёзный человек. Он, между прочим, на Мальдивы каждый год ездит. И на Сейшелы. И в Дубаи.
— Молодец.
— Вот именно. Молодец. А ты?
— А я простой шахтер и ем борщ.
Клава помолчала. Потом — тихо, но так, что я всё понял:
— А может, он меня на Мальдивы свозит. В отличие от некоторых.
Я перестал жевать. Посмотрел на неё. Она смотрела мне в глаза — прямо, без тени смущения. Как будто проверяла: что ты сделаешь? Сломаешься? Ударишь? Или промолчишь, как всегда?
— Клава, — говорю, — ты сейчас серьёзно?
— А что? Я просто фантазирую. Ты же не свозишь. Может, кто-нибудь свозит.
— Кто-нибудь — это Равшан?
— Может, Равшан. А может, и нет. Тебе-то что? И вообще, нищеброд мне не нужен.
Я встал, взял тарелку, отнёс в раковину. Помыл. Поставил на полку. Вышел из кухни. Клава осталась сидеть. Я слышал, как она фыркнула — довольная. Решила, что победила.
Всё лопнуло в мае. Пришёл со смены раньше. Было часа три дня — обычно я прихожу к семи. Дверь открыл тихо.
Прошёл по коридору. Кухня. Клава сидела за столом, телефон у уха, спиной ко мне. Не слышала меня. Говорила:
— Нет, он не знает. Да, на следующей неделе. Квартира его — ну и пусть. Мне-то что. Я уже всё решила. Равшан, не переживай. Билет купил? Ладно. Целую.
Я стоял в дверях. Клава опустила телефон, увидела меня — и замерла. Лицо побелело. Потом — быстро — спрятала телефон за спину, как школьница, которую застукали с запиской.
— Ты что, подслушиваешь? — выдавила она.
— Я в своём доме стою. Кто это был?
— Не твоё дело.
— Равшан?
— А если Равшан? — она вскочила, стул отлетел. — Что ты мне сделаешь? Ты — тряпка.
Я стоял и смотрел на неё. На новый маникюр. На новую тушь. На духи, которых я не покупал. На красные туфли, которых я не покупал. На куртку «от Ленки». На всё то, что было на ней — чужое.
— Собирай вещи, — сказал я.
— Что?!
— Собирай вещи и уходи. Сегодня.
— Ты меня выгоняешь? Из моей квартиры?!
— Из моей. Не из твоей.
— Да ты что! Да я! Да я на тебя!
Она схватила чашку со стола — с остатками чая — и замахнулась. Я не дёрнулся. Стоял. Она не бросила. Опустила руку, поставила чашку обратно. Поняла, что кидать — значит признавать вину. А Клава не признавала. Никогда. Ни в чём.
— Ты пожалеешь, — сказала тихо. — Ты ещё пожалеешь, Данил. Без меня пропадёшь. Кто тебе борщ варить будет?
— Я сам варю. Ты не варила.
— Что?
— Ничего. Собирайся.
Она искала, что ещё сказать, что воткнуть в меня, чтобы больнее. Нашла:
— Равшан мне билет на самолёт купил. На Мальдивы будет возить. А ты тут со своим борщом останешься. И со своими замками. Один. Понял? Один.
— Я понял. Иди собирайся.
Клава собирала вещи сорок минут. Я сидел на кухне и слышал, как она ходит по комнатам, открывает шкафы, швыряет вещи в чемодан. Чемодан был мой — синий, на колёсиках, я брал его, когда к матери ездил. Клава взяла, не спросив. Ну и ладно. Пусть.
Она вышла в прихожую. Чемодан набит криво, молния не до конца — торчит рукав её кофты. Клава стоит в красных туфлях, с новым маникюром, с телефоном в руке. Лицо злое, но не плачет. Клава не плачет. Клава кричит или молчит.
Она посмотрела на меня — в последний раз. Я стоял в дверях кухни, руки в карманах. Три года. И вот так — чемодан и молния, которая не закрывается.
— Ты ещё пожалеешь, — повторила она. — Посмотрим, как ты один загнёшься. Без женщины.
— Счастливого пути, — сказал я.
Дверь захлопнулась. Колёса чемодана загремели по лестнице — бум-бум-бум — вниз. Потом тишина. В квартире стало пусто. Не просто тихо — пусто, будто вынули что-то, что раньше тут было, даже если мешало.
Я стоял в прихожей. Потом пошёл на кухню. Чашка Клавы на столе, холодный чай с разводами. Взял, вылил в раковину, помыл, поставил на полку. Протёр стол. Налил себе чай, мятный, как люблю. Сел.
Впервые за три года я сидел на кухне и не слышал ничего. Ни телевизора, ни телефона, ни «а ты сколько отгрёб». Только чайник остывал на плите, и часы на стене тикали. Я сделал глоток. Горячий, мятный, чуть сладковатый. И мне стало хорошо. Не весело — а просто хорошо. Как после долгой смены, когда наконец снял ботинки.
Мне говорили: «Останешься один — запьёшь». «Останешься один — зарастёшь». «Останешься один — пропадёшь». Так говорили те, кто сами боялись остаться.
А я не пропал. Наоборот.
Стал спать по ночам. Раньше после ночной смены приходил, ложился — а спать не мог: Клава включала телевизор, ходила по квартире, разговаривала по телефону. Сейчас — тишина. Ложусь и засыпаю. Просыпаюсь спокойно. Ни скандала, ни упрёков.
Квартира стала чистой. Не стерильной — просто чистой. Мою пол раз в неделю. Протираю пыль. Стираю свои вещи — немного, на один день. Глажу рубашки. Готовлю — просто, но вкусно. Борщ на два дня. Картошка с мясом. Макароны с тушёнкой. Яичница с луком. Ничего сложного, но горячее, свежее.
Стал замечать вещи, которые раньше не замечал. Обои на кухне отходят — подклеил. В ванной кран течёт — поменял прокладку. На балконе стёкла грязные — помыл. Купил новую штору в ванную — Клава бы сказала «зачем тратишь», но мне нравится, когда чисто и приятно.
Стал откладывать. Без Клавы — расходов стало меньше. На еду — хватает. На коммуналку — хватает. На машину — хватает. И ещё остаётся. Я положил на счёт, коплю. Не на Мальдивы. Просто так. На всякий случай.
Соседка, тётя Зина, встретила меня на лестнице через неделю. Маленькая, в платочке, с авоськой.
— Данил, а где Клава-то?
— Уехала, — говорю.
— Куда?
— Да к хахалю. В Таджикистан.
Тётя Зина посмотрела на меня, потом — понимающе кивнула:
— Ну, курица. Извиняюсь. Ты ж золотой. Руки есть, голова есть. Зарабатываешь. Квартира своя. Ей бы беречь тебя.
— Ладно, тёть Зин. Всё уже.
— Нет, ты послушай. Я тридцать лет прожила с дедом. Тридцать. И тоже было — и ссорились, но мирились. Потому что своё. А эта… Клава-то… Она не за тебя была, как за горой.
— Может, — говорю.
— Не может, а точно. Я женщин знаю. Я сама женщина. Она тебя не любила, Данил. Не любила.
Я не ответил. Поблагодарил, пошёл домой. Думал: а любил ли я? Наверное, да. По-своему. Как умею. Но мне казалось, этого достаточно. Оказалось — нет. Для неё — нет.
Через три месяца встретил Ленку. В «Магните», у полки с крупами. Она выбирала гречку. Я зашёл за хлебом.
— О, Данил! Привет! — она расплылась. — А я слышала… Ну, ты знаешь.
— Знаю. Гречку берёшь?
— Да. Слушай, Данил, я тебе сказать хотела. Мне Клава звонила. Недавно.
— Ну?
— Она в Душанбе. С Равшаном. Знаешь, кем он оказался?
— Бизнесменом?
— Шаурмист, Данил. Он шаурму крутит. На базаре. У него лавка с навесом, мангал — и очередь студентов. Вот весь бизнес. Никакой сети, никакого экспорта. Одна лавка.
Я молчал. Ленка продолжала:
— Она мне звонила, плачет. Говорит, он ей Мальдивы обещал. А сам встаёт в пять утра, идёт на точку. Клава ему в лавке помогает. Лук режет.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Она третья жена, Данил. Третья. У него две уже есть. Дети, тёща, все вместе живут. Две комнаты на всех. Клава спит в коридоре.
— А Мальдивы?
— Какие Мальдивы, Данил. Он шаурму крутит. Она звонит и плачет. А я ей говорю: сама виновата. Она и молчит.
Я стоял с пакетом, в котором были хлеб и картошка. Ленка ждала, что я скажу «ну я же говорил» или рассмеюсь. Я не сказал. Я сказал:
— Ну, бывает. Люди ошибаются.
— Ты не злишься?
— Нет. На что злиться? Она выбрала. Я выбрал.
Ленка покачала головой:
— Вот ты, Данил… Не знаю. Я бы на твоём месте…
— Спасибо, Лен.
Я расплатился, пошёл к выходу. Ленка крикнула вслед:
— Данил! Если что — ты знаешь. Я свободна!
Я не обернулся. Шёл домой и думал: Клава режет лук. В Душанбе. На базаре. Рядом с «Матизом» и мангалом. Вместо Мальдив — лук. Вместо бунгало — диван в коридоре.
И мне не было жалко. Честно. Ни капли. Мне было немного стыдно за то, что не жалко. Думал, я лучше, добрее. А оказалось — мне просто всё равно. Клава стала чужой. Далёкой, незнакомой. Как будто её и не было.
Вечер. Суббота. Сижу в кресле, пью чай с мятой. За окном — террикон, серая гора отработанной породы. Небо тёмное, низкое. Но мне это небо — родное.
В квартире тихо. Ни голоса, ни упрёков, ни слова «Сейшелы». Часы тикают. Чайник остывает. Ковёр на полу ровный, не мятый. В раковине — одна чашка. Моя. Пол вымыт. Холодильник полный. Всё на местах.
Допиваю чай, мою чашку, ставлю на полку. Иду в ванную, умываюсь. Ложусь спать. Кровать большая, одеяло одно. Никто не храпит, не сопит, не толкает. Ложусь на спину, руки за голову. Тихо. Закрываю глаза — и засыпаю.
А где-то в Душанбе Клава режет лук и плачет. Но уже не от лука…